Я узналъ отъ прислуги, что Эстелла въ Парижѣ, и докторъ обѣщалъ мнѣ написать ей со слѣдующею почтою. Я же взялся написать родственникамъ миссъ Гавишамъ, рѣшившись при томъ сообщить о случившемся одному Маѳью Покету и предоставить ему дѣйствовать, что касается до другихъ, какъ ему заблагоразсудится, что и сдѣлалъ по прибытіи въ Лондонъ на слѣдующій день. Вечеромъ, миссъ Гавишамъ, въ одно время, говорила здраво о случившемся, хотя и съ лихорадочнымъ увлеченіемъ. Но около полуночи она стала бредить и повторять несчетное число разъ отчаяннымъ голосомъ: что я сдѣлала!... Когда она впервые прибыла сюда, я хотѣла только избавить ее отъ участи, подобной моей!... Возьмите карандашъ и напишите подъ моимъ именемъ: я прощаю ей!... Она не измѣняла порядка этихъ фразъ, только иногда глотала какое нибудь слово.
Такъ какъ мое присутствіе здѣсь было совершенно безполезно, а дома оставался предметъ моего постояннаго безпокойства, то я рѣшился ѣхать въ Лондонъ съ утреннимъ дилижансомъ и сѣсть въ него за городомъ. Около 6-ти часовъ утра, я подошелъ къ миссъ Гавишамъ и дотронулся до ея губъ своими губами; она въ эту минуту въ сотый разъ повторяла: -- возьмите карандашъ и напишите подъ моимъ именемъ: я прощаю ей!
То было въ первый и послѣдній разъ, что я дотронулся до ея губъ. Я болѣе никогда не видалъ ея.
L.
Перевязку возобновляли мнѣ на рукахъ два или три раза ночью и утромъ. Лѣвая рука была сильно обожжена до локтя и слегка около плеча, боль въ ранахъ была очень мучительна, но я благодарю Бога, что не случилось хуже. Правая рука, хотя и пострадала, но все же я могъ двигать, пальцами. Она такъ-же была обвязана, но меньше лѣвой, которую я принужденъ былъ подвязать къ груди; сюртукъ приходилось мнѣ носить въ видѣ плаща, застегнутаго у шеи и свободно висящаго на плечахъ. Волоса также немного погорѣли. Но лице и голова по счастью не пострадали.
Гербертъ, по возвращеніи изъ Гаммерсмиѳа, гдѣ онъ видался со своимъ отцемъ, посвятилъ весь день няньченью за мною. Онъ былъ нѣжнѣе всякой сидѣлки: въ положенные сроки снималъ перевязки и, помочивъ ихъ въ освѣжающую примочку, прикладывалъ ихъ съ такимъ терпѣніемъ, что я не зналъ, какъ выразить ему свою благодарность. Сначала, пока я лежалъ на диванѣ, я никакъ не могъ позабыть, хоть на минуту, блеска пламени, шума и суетни въ Сатисъ-Гаусъ. Если задремлю бывало на минуту, меня будили крики миссъ Гавишамъ и я видѣлъ ее, бѣжавшую ко мнѣ, всю объятую пламенемъ. Такое настроеніе нервовъ было гораздо тягостнѣе всякой тѣлесной боли, и Гербертъ, замѣчая это, старался, насколько могъ, развлекать меня. Никто изъ насъ не говорилъ ни слова о лодкѣ, но мы оба только о ней и думали. Это было ясно изъ того, что мы избѣгали упоминать о ней, и заботились о томъ, чтобы я какъ можно скорѣе былъ въ состояніи грести. Разумѣется, мой первый вопросъ при встрѣчѣ съ Гербертомъ былъ: все-ли благополучно тамъ, внизу на рѣкѣ? Онъ отвѣтилъ утвердительно веселымъ и спокойнымъ тономъ и мы не возобновляли объ этомъ разговора до конца дня, когда Гербертъ, перемѣняя перевязки, при свѣтѣ камина, сказалъ мнѣ:
-- Я вчера вечеромъ, Гендель, провелъ съ Провисомъ добрыхъ два часа.
-- Гдѣ-жь была Клара? Спросилъ я.
-- Доброе существо! отвѣчалъ Гербертъ: она весь вечеръ то и дѣло, что бѣгала къ ревуну. Онъ начиналъ стучать, какъ только она его оставляла. Сомнѣваюсь, чтобы онъ могъ долго еще прожить. Благодаря рому да перцу -- перцу да рому -- я думаю онъ скоро перестанетъ стучать.
-- И ты тогда женишься на ней, Гербертъ?