-- Какъ же мнѣ иначе беречь малаго ребенка. Положи руку на спинку дивана, мой другъ, а я сюда присяду и сниму понемногу перевязку, чтобы тебя не обезпокоить. Но возвратимся въ Провису; знаешь ли, онъ исправляется?
-- Я тебѣ говорилъ, что онъ смягчился уже и тогда, когда я его видѣлъ въ послѣдній разъ.
-- Да, это правда, онъ вчера вечеромъ былъ очень разговорчивъ и разсказалъ мнѣ кое-что о своей жизни. Помнишь-ли, какъ онъ прервалъ свой разсказъ, заговоривъ о женщинѣ, причинившей ему столько хлопотъ -- ушибъ я тебя? Я вздрогнулъ, но не отъ его прикосновеніи. Слова его заставили меня вздрогнуть.
-- Я совсѣмъ было забылъ объ этомъ, но теперь припоминаю, сказалъ я.
-- Ну! Онъ познакомилъ меня съ этою частью своей дѣйствительно темной жизни. Передать-ли тебѣ его разсказъ или теперь это тебя обезпокоитъ?
-- Передай мнѣ все до послѣдняго слова! Гербертъ нагнулся и пристально взглянулъ на меня, полагая вѣроятно, что мой вопросъ былъ сдѣланъ слишкомъ горячо.
-- Голова у тебя не горяча?-- сказалъ онъ, прикладывая руку къ ней.
-- Нимало, отвѣчалъ я:-- разскажи мнѣ, что Провисъ сообщилъ тебѣ новаго, любезный Гербертъ.
-- Вотъ, сказалъ Гербертъ,-- я снялъ перевязку и теперь положу свѣжую -- ты вздрагиваешь, любезный другъ! Но, сейчасъ почувствуешь облегченіе. Эта женщина, видно, была молода, ревнива и мстительна, мстительна до послѣдней крайности.
-- До какой крайности?