"Если вы не боитесь, то приходите на старыя болота въ шлюзный домикъ, сегодня или завтра вечеромъ часовъ въ девять. Если вы желаете узнать кое-что о вашемъ дяд ѣ, то лучше приходите, не теряя времени и не говоря о томъ ни кому. Вы должны прійти одни. Принесите съ собою эту записку".
У меня и до полученія этой странной записки было много безпокойствъ. Но теперь я просто не зналъ, что дѣлать. Хуже всего то, что надо было рѣшиться тотчасъ же, не теряя ни минуты, или я опоздалъ бы на сегодняшній дилижансъ. Нечего было и думать ѣхать завтра, ибо это было слишкомъ-близко во времени бѣгства. Къ тому же, обѣщанныя въ этой запискѣ свѣдѣнія могли имѣть важное вліяніе и на самое бѣгство.
Еслибъ я имѣлъ болѣе времени, чтобъ обдумать все хладнокровно, то и тогда, кажется, я поѣхалъ бы. Теперь же, посмотрѣвъ на часы и увидавъ, что оставалось только полчаса до отъѣзда дилижанса, я сразу рѣшился ѣхать, ѣхалъ же я, конечно, только потому, что въ письмѣ упомянуто было имя моего дяди Провиса. Вообще, въ спѣху очень-трудно хорошенько понять содержаніе всякаго письма, и потому я прочелъ это таинственное письмо насколько разъ, прежде чѣмъ какъ-то безсознательно понялъ, что долженъ скрывать въ тайнѣ свое путешествіе. Такъ же безсознательно я написалъ нѣсколько словъ Герберту, что, оставляя Англію, можетъ-быть надолго, я рѣшился съѣздить и узнать о здоровья миссъ Гавишамъ. Послѣ этого, я поспѣшно надѣлъ пальто, заперъ квартиру и кратчайшими закоулками отправился въ контору дилижансовъ. Еслибъ я нанялъ кэбъ и поѣхалъ по проѣзжимъ улицамъ, то непремѣнно опоздалъ бв. Теперь же я поймалъ дилижансъ у самыхъ воротъ конторы. Я взялъ внутреннее мѣсто и пришелъ въ себя, когда уже покачивался въ дилижансѣ, одинъ одинёхонекъ, по колѣна въ соломѣ.
Дѣйствительно, съ самого полученія письма я былъ какъ-то самъ не свой. Письмо это, послѣ утреннихъ заботъ и усталости, причиненныхъ запискою Уемика, хотя давно уже ожидаемою, совсѣмъ вскружило мнѣ голову. Теперь, сидя въ дилижансѣ я началъ удивляться, зачѣмъ я ѣду и обдумывать не лучше ли остановить экипажъ и воротиться домой, ибо какъ-то странно слушаться анонимнаго письма; однимъ словомъ, я находился въ нерѣшительномъ положеніи, свойственномъ человѣку, котораго засуетили. Но имя Провиса, упомянутое въ письмѣ, брало верхъ радъ всѣмъ и уничтожало всякое колебаніе. Я разсуждалъ теперь самъ съ собою, хотя почти безсознательно, что еслибъ его постигло какое-нибудь несчастіе, вслѣдствіе моей нерѣшимости, то я никогда не простилъ бы себѣ этого.
Пока мы ѣхали, уже стемнѣло, и дорога показалась мнѣ очень длинною и скучною, ибо изнутри ничего не было видно, а снаружи я не могъ сидѣть по причинѣ моихъ ранъ. Нарочно не заѣзжая въ Синій Вепрь, я остановился въ какомъ-то маленькомъ трактирщикѣ и заказалъ себѣ обѣдъ. Пока его готовили, я пошелъ въ Сатис-Гаусъ, чтобъ освѣдомиться о миссъ Гавишамъ: мнѣ сказали, что она все еще очень-больна, хотя и чувствуетъ себя не много полегче прежняго.
Трактиръ, въ которомъ я остановился, былъ когда-то частью стариннаго монастыря, и осьмиугольная комната, отведенная мнѣ, очень походила на церковную купель. Такъ-какъ я не могъ съ больною рукою рѣзать мясо, то старикъ трактирщикъ, съ большой лысиной на головѣ, долженъ былъ рѣзать за меня. Это обстоятельство возбудило между нами разговоръ, и мой хозяинъ былъ такъ добръ, что разсказалъ мнѣ мою собственную исторію, конечно, украсивъ ее народнымъ повѣрьемъ, что Пёмбельчукъ былъ моимъ первымъ благодѣтелемъ и основателемъ моего счастія.
-- Вы знаете этого молодаго человѣка? спросилъ я.
-- Знаю ли я его? Да, кажется, съ-тѣхъ-поръ, что его чуть-чуть отъ земли было видно.
-- Пріѣзжаетъ онъ когда-нибудь въ свой родный городъ?
-- Какъ же, отвѣчалъ трактирщикъ: -- пріѣзжаетъ по временамъ повидаться съ своими, знакомыми, что поважнѣе, и не обращаетъ никакого вниманія на человѣка, можно сказать, выведшаго его въ люди.