Солнце ударяло своими лучами въ большія окна залы, ярко освѣщая судью и приговоренныхъ и, можетъ-быть, напоминало нѣкоторымъ присутствующимъ, какъ мы всѣ нѣкогда предстанемъ предъ Всевѣдущаго и Непогрѣшимаго Судью. Въ эту минуту Магвичъ приподнялся и лице его ярко освѣтилось солнцемъ: "Милордъ, сказалъ онъ, я уже получилъ приговоръ отъ Всевышняго, но преклоняюсь и предъ вашимъ." Между присутствующими послышался ропотъ, и судья продолжалъ рѣчь, обращаясь къ остальнымъ. Послѣ произнесенія приговора, пришлось поддерживать нѣкоторыхъ, другіе вышли стараясь показаться храбрыми, немногіе кивали головой въ направленіи къ галлереѣ, двое или трое пожали другъ-другу руки. Магвичъ вышелъ послѣднимъ: его пришлось поднять съ креселъ и онъ могъ идти только очень медленно; онъ все еще держалъ мою руку. Присутствующіе уже встали (поправляясь словно въ церкви или въ иномъ какомъ общественномъ собраньѣ) и указывали гальцами то на одного, то на другаго преступника, а чаще всего на него и на меня.

Я все-еще надѣялся, что онъ умретъ раньше дня, назначеннаго для исполненія приговора, но, опасаясь, чтобы жизнь его не продлилась, я въ ту-же ночь принялся писать прошеніе министру внутреннихъ дѣлъ, описывая ему все, что я зналъ о преступникѣ и какъ онъ рѣшился вернуться на родину единственно ради меня. Я написалъ какъ могъ убѣдительнѣе и трогательнѣе и отправилъ просьбу по назначенію. Я также писалъ многимъ высокимъ лицамъ, отъ которыхъ могъ ожидать содѣйствія и даже сочинилъ прошеніе на имя короля. Послѣ судебнаго приговора, я не зналъ ни минуты покоя; печальныя мысли преслѣдовали меня. Отправивъ прошеніе, я по цѣлымъ вечерамъ скитался около домовъ тѣхъ особъ, которымъ они были адресованы; какъ-будто близость ихъ могла придать мнѣ болѣе надежды. До-сихъ поръ улицы Вест-энда въ весеннюю туманную ночь, съ ихъ рядами домовъ и фонарей, навѣваютъ на меня печальныя воспоминанія. Ежедневныя мои посѣщенія тюрьмы теперь еще болѣе сократили, а Marвича стали строже сторожить. Замѣтивъ или только вообразивъ себѣ, что меня подозрѣвали въ намѣреніи отравить его, я потребовалъ, чтобы меня обыскивали передъ тѣмъ, какъ допускали къ его кровати, и сказалъ надзирателю, всегда присутствовавшему при этомъ, что я на все согласенъ, чтобы оправдать чистоту моихъ намѣреній. Никто не обращался грубо ни съ нимъ, ни со мною. Долгъ службы требовалъ стѣснять насъ, но это исполнялось какъ только можно деликатнѣе. Надзиратель постоянно увѣрялъ меня, что Магвичу становится хуже, тоже говорили и другіе арестанты, исполнявшіе должность сидѣлокъ при немъ. Они хотя и преступники, но благодаря Бога были способны въ добру.

Дни проходили, и я замѣчалъ, что онъ иногда долго продолжалъ лежать, вперивъ невозмутимо-спокойный взглядъ на бѣлый потолокъ. По временамъ мои слова его оживляли, чрезъ минуту онъ опять впадалъ въ оцѣпененіе. Иногда онъ совсѣмъ не могъ говорить и отвѣчалъ мнѣ легкомъ пожатіемъ руки; я вскорѣ привыкъ къ этому и сталъ угадывать его мысли. Наступилъ уже десятый день, Послѣ приговора, когда я внезапно замѣтилъ значительную перемѣну въ немъ. Глаза его обращены были къ дверямъ и радостно блеснули при моемъ входѣ.

-- Любезный другъ, сказалъ онъ, когда я присѣлъ къ его кровати. Я боялся, чтобъ вы не опоздали, хотя почти увѣренъ былъ что это не случится.

-- Я въ назначенное время пришелъ, сказалъ я: -- я ужь давно дожидаюсь у воротъ.

-- Вы всегда дожидаетесь у воротъ, не такъ-ли, любезный другъ.

-- Да, чтобы не потерять ни минуты.

-- Благодарю васъ, милый другъ, благодарю васъ. Да благословитъ васъ Богъ! Вы меня никогда не покидали.

Я молча пожалъ его руку, ибо не могъ забыть, что однажды хотѣлъ покинуть его.

-- И, что всего лучше, вы ухаживали за мною въ бѣдѣ, а не тогда, когда мнѣ везло. Это лучше всего.