Отвѣтивъ на вопросъ, я едва успѣвалъ проглотить кусокъ или хлебнуть глотокъ, какъ уже являлся новый вопросъ; а онъ, междуттѣмъ, сидѣлъ-себѣ спокойно, не ломая головы и уплетая самымъ ненрилично-обжорливымъ образомъ жирную ветчину съ теплымъ хлѣбомъ.
Потому не удивительно, что я обрадовался, когда пробило десять часовъ и мы отправились къ миссъ Гавишамъ, хотя я далеко не былъ увѣренъ въ томъ, что буду вести себя приличнымъ образомъ подъ ея кровомъ. Чрезъ четверь часа мы уже были передъ домомъ миссъ Гавишамъ, старымъ, грустнымъ строеніемъ, съ желѣзными рѣшетками въ окнахъ. Нѣкоторыя окна были заложены кирпичомъ, остальныя тщательно ограждены рѣшетками. Передъ домомъ былъ дворъ, тоже загороженный желѣзною рѣшеткой, такъ-что намъ пришлось дожидаться, позвонивъ у калитки. Мистеръ Пёмбельчукъ и тутъ, пока мы ждали, съумѣлъ вклеить "и четырнадцать?", но я притворился, что не слышу и продолжалъ заглядывать на дворъ. Рядомъ съ домомъ я замѣтилъ большую пивоварню, но въ ней не варилось пиво, повидимому, уже давно.
Открылось окно и чистый голосъ спросилъ:
-- Кто тамъ?
На что мой спутникъ отвѣтилъ:
-- Пёмбельчукъ.
Голосокъ произнесъ:
-- Хорошо.
Окно затворилось и молодая барышня прошла по двору съ ключами въ рукахъ.
-- Это Пипъ, сказалъ мистеръ Пёмбельчукъ.