Я увѣренъ, что каждый изъ моихъ читателей, будь онъ самый отчаянный спорщикъ, согласится со мною, что страшная барыня не могла ничего придумать менѣе удобоисполнимаго при подобной обстановкѣ.
-- На меня находятъ иногда болѣзненныя фантазіи, продолжала она:-- теперь у меня болѣзненное желаніе видѣть представленіе. Ну, ну! и она стала судорожно ворочать пальцами: -- представляй, представляй!
На минуту мнѣ пришла въ голову отчаянная мысль прокатиться кубаремъ вокругъ комнаты, подражая одноколкѣ мистера Пёмбельчука. Но тотчасъ же, несмотря на грозный призракъ сестры (постоянно-живой въ моемъ воображеніи), я долженъ былъ внутренно сознаться, что не подготовленъ нравственно для столь-труднаго представленія. Лицо мое имѣло, какъ видно, неочень-пріятное выраженіе, пока мы смотрѣли другъ на друга, потому-что, вдоволь наглядѣвшись на меня, миссъ Гавишамъ сказала:
-- Что ты дуешься или упрямишься?
-- Нѣтъ, сударыня, мнѣ очень-жалко васъ, и жалко, что я не могу представлять въ эту минуту. Если вы пожалуетесь на меня, то мнѣ достанется отъ сестры; потому я бы представлялъ, еслибъ могъ; но тутъ мнѣ все такъ ново, такъ странно, такъ незнакомо и грустно.
Я остановился, боясь, что скажу, или, уже сказалъ лишнее; мы опять стали смотрѣть другъ на друга.
Прежде чѣмъ заговорить снова, миссъ Гавишамъ взглянула на свое платье, на уборный столикъ и, наконецъ, на себя въ зеркало.
-- Такъ ново для него, пробормотала она: -- и такъ старо для меня; такъ странно для него и такъ обыкновенно для меня; такъ грустно для насъ обоихъ! Позови Эстеллу.
Она все еще смотрѣла на свое изображеніе; я полагалъ, что она продолжаетъ говорить сама съ собой, и не трогался съ мѣста.
-- Позови Эстеллу, повторила она, быстро взглянувъ на меня; или ты и того сдѣлать не можешь? Позови Эстеллу. У двери.