БІОГРАФИЧЕСКІЙ ОЧЕРКЪ.
Монтескьё сказалъ: "если исторія извѣстной страны незанимательна, можно быть увѣреннымъ, что ея жители благоденствовали и благоденствуютъ"; эти слова автора "Духа Законовъ" были и въ наше время примѣняемы къ случаямъ болѣе частнымъ, къ благополучію отдѣльныхъ личностей; Бальзакъ, въ одномъ изъ своихъ романовъ, замѣтилъ: "исторія счастливыхъ людей, какъ и лѣтописи благополучныхъ земель, вся заключается въ двухъ строкахъ." Послѣ Бальзака одинъ изъ знаменитѣйшихъ писателей современной намъ Англіи, человѣкъ, увлекающій своимъ бурнымъ краснорѣчіемъ души самыхъ холодныхъ изъ своихъ соотечественниковъ, эксцентрикъ, подъ чьимъ перомъ сама исторія превращается въ какую-то ослѣпительную и невиданную доселѣ фантасмагорію, критикъ и поэтъ въ прозѣ, историкъ и памфлетистъ -- Томасъ Карлейль, написалъ слѣдующія строки, равно примѣнимыя и къ высшимъ вопросамъ исторіи и къ участи отдѣльныхъ личностей, людей знаменитыхъ и неизвѣстныхъ, блистательныхъ и незначительныхъ, наполняющихъ міръ славою своего имени и живущихъ въ вѣчной тѣни, посреди невозмутимаго спокойствія.
"И въ дѣлахъ нашего міра -- говоритъ Карлейль -- есть своя тишина, которая лучше всякой рѣчи. "Важное событіе", то есть случай, о которомъ говорятъ, вспоминаютъ и будутъ долго помнить, не есть ли, въ нѣкоторомъ смыслѣ, отклоненіе отъ общихъ законовъ послѣдовательности? Даже счастливое "событіе" не наводитъ ли собою на мысль о перемѣнѣ, о потерѣ дѣятельной силы и во своей неправильности не можетъ ли иногда считаться чѣмъ-то въ родѣ болѣзни? Дубъ ростетъ въ лѣсу тысячу лѣтъ, и ростетъ посреди одного итого же ненарушимаго молчанія, только черезъ тысячу лѣтъ въ лѣсу слышится шумъ, ударъ, звукъ, которому вторитъ эхо: величественное дерево упало, стараго дуба не существуетъ болѣе! Кто слышалъ, какъ упалъ на землю жолудь, принесенный вѣтромъ, и пустилъ свои ростки на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ суждено было возвышаться исполину лѣсовъ, и когда величавый дубъ цвѣлъ, когда онъ украшался новыми листьями, -- кто зналъ объ этомъ, кто о томъ помнилъ? Не въ минуту, не въ часъ происходили подобныя перемѣны: онѣ совершались медленно и непрерывно, въ цѣломъ потокѣ дней, въ которыхъ каждый часъ походилъ на часъ предъидущій...."
Вотъ вдохновенныя слова автора "Шиллеровой жизни", одного изъ популярнѣйшихъ писателей Англіи, перелившаго въ умы своихъ согражданъ много германской мудрости, германской поэзіи и германской туманности, -- эти слова поневолѣ должны приходить на память почти каждому писателю, когда либо бравшемуся за біографію которой нибудь изъ литературныхъ знаменитостей новаго времени. Къ великой горести біографовъ-анекдотистовъ и къ удовольствію всѣхъ людей, не способныхъ жить безъ искусства, давно уже прошла та грозная и патетическая эпоха исторіи, когда слово поэтъ было почти синонимомъ страдальца, когда избранный смертями, вскормленный музами, не могъ сдѣлать шагу на пути жизни, не встрѣтивъ катастрофы и злодѣевъ, достойныхъ поэмы; когда Мильтонъ, вдохновенный слѣпецъ, укрывалъ свои послѣдніе, грустные дни отъ злобы торжествующихъ враговъ, Буало говорилъ, Людвику XIV: "Государь, вашъ старый Корнель умираетъ съ голоду!" по улицамъ испанскихъ городовъ ходилъ безрукій и оставленный всѣми инвалидъ, по имени Мигуэль Сервантесъ, и когда Данте Аллигіери оставлялъ прославленную имъ родину, съ тяжкимъ проклятіемъ на устахъ: "Ай! Италія, страна позора и горести, корабль безъ кормчаго посреди страшной бури, не владычица окрестныхъ земель.... домъ разврата и безчестія!"
Дѣйствительно, жизнеописанія, современныхъ литературныхъ знаменитостей рѣдко бываютъ занимательны, если подъ словомъ занимательность мы станемъ понимать внѣшній интересъ разсказа, обильнаго событіями, если мы пожелаемъ толковать слово "событіе" такъ, какъ понимали его Монтескьё, Бальзакъ и Карленль. Но здѣсь то и является еще вопросъ своего рода: человѣкъ мыслящій, задумываясь надъ подробною, хотя неэффектною біографіею превосходнаго писателя, можетъ быть проведшаго лучшіе свои годы въ тиши кабинета или посреди кроткихъ семейныхъ радостей, поневолѣ долженъ спросить самого себя: "на какомъ основаніи станемъ мы дѣлать событія жизни человѣческой на важныя и неважныя, мелкія и громадныя, необыкновенныя и ничтожныя?" Высокая мысль, зерно будущаго великаго творенія, можетъ зарониться въ голову поэта посреди тишины и посреди бури, въ его библіотекѣ и въ чужой сторонѣ, передъ каминомъ и на полѣ сраженія; повсюду съ человѣкомъ могутъ происходить тѣ высокіе нравственные феномены, которые должны быть названы событіями по преимуществу, событіями плодотворными по результату. Для человѣка наблюдательнаго и богатаго дарованіемъ самая тихая жизнь есть цѣпь событій, посреди которыхъ растетъ, крѣпнетъ сила, данная ему Создателемъ, какъ росла и крѣпла сила поэтовъ, тяжкими испытаніями проведенныхъ къ безсмертію. Подсмотрѣть связь простой жизни писателя съ развитіемъ его дарованія, объяснитъ его направленіе, зародышь, самую манеру его произведеній -- составляетъ для біографа задачу болѣе трудную, нежели изложеніе чьей нибудь драматической біографіи.
Нужно сознаться, что въ составленіи подобнаго рода біографій англійскіе писатели прошлаго, и настоящаго столѣтіи не имѣютъ себѣ равныхъ ни въ какой словесности. Вся исторія англійской литературы распадается на сотый біографій, въ которыхъ тщательно разсмотрѣны и жизнь и дѣятельность каждаго лица, сколько нибудь извѣстнаго своими трудами въ мірѣ ученыхъ и любителей изящнаго; строго практическій смыслъ біографовъ, врожденный націи; равно удалятъ ихъ и отъ излишней яркости красокъ во вредъ истинѣ, какъ это случается съ французскими историками словесности, и отъ того злоупотребленія анализа, стремленія къ запутаннымъ и скоропреходящимъ умозрѣніямъ, которое дѣлаетъ труды многихъ германскихъ ученыхъ столь темными и фантастическими, причудливыми и быстро старѣющими, дѣтски невѣрными, не взирая на всю кропотливость и добросовѣстность исполненія. Про великобританскимъ писателей, когда либо занимавшихся исторіею отечественной литературы (а ею занимались они всѣ, отъ Джонсона до Маколея), невозможно сказать того, что поминутно говорится о трудахъ германскихъ и французскихъ критиковъ; "такой-то писатель устарѣлъ, такое-то изъисканіе не годится болѣе." Труды Скотта, Кольриджа, Соути, Мура, Элисона, Джеффри и Маколея нимало не затемнили біографій, писанныхъ Босвеллемъ, Гаукинсомъ и Джонсономъ: взглядъ измѣнился во многомъ, но не измѣнился радикально; анализъ остается одинъ и тотъ же, по видимому, но его направленія далеко не прежніе. Берега и поверхность потока не измѣнились нимало, но глубина увеличилась и со всякимъ днемъ увеличивается.
Каждый человѣкъ, стяжавшій себѣ имя въ британской словесности, можетъ расчитывать, умирая, на хорошій памятникъ и на хорошую біографію: не успѣетъ онъ закрыть глазъ, какъ компанія неизвѣстныхъ ему почитателей его дарованія сдѣлаетъ подписку и на собранную ему сумму соорудятъ ему на кладбищѣ статую или урну съ приличною надписью; въ тоже самое время два или три друга выхлопочутъ его семейныя бумаги, отправятся въ тотъ городъ, гдѣ онъ родился, познакомятся съ остатками его школьныхъ товарищей {Крокеръ, извѣстный своими комментаріями, не оставилъ даже въ покоѣ королевскаго семейства; а когда умеръ Байронъ, безчисленные издатели разныхъ замѣтокъ о его жизни довели своими разспросами до отчаянія его нѣжную сестру, мистриссъ Лей, и были торжественно изгнаны вонъ сэромъ Робертомъ Пилемъ, школьнымъ товарищемъ поэта.}, объѣздятъ всѣ дома, имъ посѣщаемые, и, трудомъ съ неслыханнымъ рвеніемъ, соберутъ огромный запасъ фактовъ, именъ и анекдотовъ, изъ которыхъ, подъ рукой извѣстнаго критика, выходитъ нѣчто стройное и увлекательное, изящный памятникъ на литературномъ кладбищѣ, нѣсколько лишнихъ буквъ въ исторіи сердца человѣческаго. Въ замѣнъ того писатели живые не имѣютъ біографовъ и не пользуюся удовольствіемъ встрѣчать на страницахъ какого нибудь обозрѣнія малѣйшія подробности изъ своей семейной жизни или разсказы о томъ, какъ они боролись съ бѣдностью въ молодыя лѣта. Домъ живого литератора есть крѣпость, и событія его юности, зрѣлаго возраста никогда не раскрываются передъ публикою до самой его смерти. Оттого-то ни объ одномъ почти изъ нынѣ существующихъ британскихъ поэтовъ, романистовъ, историковъ и эссейистовъ мы не имѣемъ подробныхъ біографическихъ свѣдѣній; тоже, что отъискивается въ біографическихъ лексиконахъ и критическихъ журнальныхъ статейкахъ, весьма неполно, а сверхъ того изложено съ безпрестанными оговорками и убійственною краткостью.
По всѣмъ изложеннымъ причинамъ, приступая къ краткой біографія Диккенса, автора "Копперфильда" и "Записокъ Пиквикскаго клуба", мы торопимся заранѣе увѣдомить нашихъ читателей, что имѣемъ подъ рукою только неполные и неудовлетворительные матеріялы о жизни популярнѣйшаго изъ романистовъ Англіи. Лучшимъ доказательствомъ того, какъ мало свѣдѣній имѣется по этому предмету даже въ самомъ Лондонѣ, можетъ служить литературная сплетня о происхожденіи "Давида Копперфильда", -- сплетня, обошедшая Англію и Америку, повторенная во Франціи и Германіи. Въ посвященіи, приложенномъ къ третьему тому своего послѣдняго романа, Диккенсъ высказываетъ ту мысль, что "Копперфильдъ" ему особенно дорогъ, что много юношескихъ воспоминаній и сердечныхъ порывовъ потрачено имъ на книгу, съ которой грустно прощаться, дописывая послѣднія страницы. Подобныя вещи говоритъ почти всякій писатель, со временъ Гиббона и его знаменитаго предисловія къ своему громадному труду; тѣмъ не менѣе, основываясь на словахъ Диккенса и еще на томъ обстоятельствѣ, что герой романа -- литераторъ, пользующійся успѣхомъ, дилетанты пустились объявлять во всеуслышанie, что "Давидъ Копперфильдъ" есть автобіографія самого автора, что сочинитель "Оливера Твиста", изгнанный сиротка, спасенный теткою Тротвудъ, создатель Пексниффа и малолѣтній другъ маленько Эмли -- одно и тоже лицо. До сихъ поръ все шло хорошо; но, коснувшись главнаго лица, оставалось заняться лицами второстепенными, и тутъ-то, какъ всегда случается, начались личности, претензіи, обиды и протестаціи. Въ Англіи такъ много Гиповъ, блистательныхъ и безнравственныхъ Стирфортовъ, Микауберовъ и Мурдстоновъ! а ужь конечно, усердные комментаторы съ большимъ рвеніемъ отъискивала оригиналы чудаковъ и злодѣевъ, нежели лицъ достойныхъ уваженія. Какъ ни пріятно было бы намъ, основываясь на животрепещущихъ слухахъ, сблизить личность существующаго романиста съ личностію вымышленнаго Копперфильда, мы находимъ себя въ необходимости признаться, что во внѣшнихъ фактахъ жизни между этими двумя особами общаго только то, что и Диккенсъ и Копперфильдъ британскіе подданные, да сверхъ того занимаются оба однимъ и тѣмъ же дѣломъ, то есть литературою.
Чарльзъ Диккенсъ родился 7 февраля 1812 года, въ знаменитѣйшемъ изъ приморскихъ городовъ Англія -- Портсмоутѣ. Отецъ его, занимая неважную должность по Морскому Министерству, часто обязанъ былъ перемѣнить свое мѣстопребываніе и перевозить за собой все семейство, состоящее изъ шестерыхъ ребятишекъ. Чарльзу было два года, когда его въ первый разъ перевезли въ Лондонъ; но черезъ шесть лѣтъ отецъ получилъ новое мѣсто, и опять въ приморскомъ городѣ, именно Чатамѣ. Здѣсь-то будущій романистъ впервые познакомился съ моремъ, играющимъ такую поэтическую роль почти во всѣхъ его произведеніяхъ; въ Чатамѣ же положено было первое начало его образованія, и начало весьма удачное: мальчика отдали на попеченіе стараго и сѣдого пастора, "а white-headed clergyman", извѣстнаго своей кротостью, безсмѣннаго воспитателя всѣхъ бѣдныхъ дѣтей въ околодкѣ. Дальнѣйшее воспитаніе молодой Диккенсъ получилъ въ одной изъ лондонскихъ школъ, гдѣ, конечно, было ему не такъ привольно, какъ подъ кровлею отца или своего перваго учителя, но гдѣ, въ замѣнъ того, уже начали развиваться способности мальчика -- способности, даровавшія ему и независимость, и славу, и цѣлую жизнь, полную невозмутимаго счастія.
Послѣ ""Оливера Твиста", "Никкльби" и романа "Дженъ Иръ", послѣ десятка прозаведеній лучшихъ британскихъ писателей и даже писательницъ, непозволительно оставаться въ невѣдѣніи насчетъ состоянія первоначальнаго публичнаго воспитанія въ Англіи, даже еслибъ добросовѣстныя изъисканія по этому предмету, довольно часто печатаемы въ тамошнихъ газетахъ и обозрѣніяхъ, не бросали яркаго свѣта на жалкое, неудовлетворительное состояніе мужскихъ и женскихъ школъ, пріютовъ, пансіоновъ въ Лондонѣ и другихъ англійскихъ городахъ. Въ двадцатыхъ голахъ нашего столѣтія слово laissez-faire было основнымъ словомъ, ключомъ всей англійской системы публичаго воспитанія: ни одно изъ лицъ, принадлежавшихъ гражданскому управленію, не наблюдало ни за ходомъ, преподаванія въ частныхъ училищахъ, на за нравственностью воспитателей и воспитательницъ, ни даже за тѣмъ, чтобъ дѣти, брошенныя въ средину этихъ моральныхъ омутовъ, были содержаны приличнымъ образомъ. Сотни школъ открывались безъ всякаго основнаго капитала, и если число воспитанниковъ оказывалось меньшимъ, нежели того желали спекулаторы, начиналась одна и та же система экономіи на пищѣ и одеждѣ воспитанниковъ, на жалованьѣ гувернерамъ и прислугѣ. Вслѣдствіе недостатка средствъ и конкурренціи между содержателями, скупость и грубость царствовали въ заведеніяхъ для воспитанія дѣтей, наставники набирались изъ самой жалкой части народонаселенія и весь составъ училищъ, отъ начальника до привратниковъ, составлялъ нѣчто подавляющее всѣ силы ребенка, ведущее прямымъ путемъ къ идіотству, или безнравственности. Народный предразсудокъ, перелившійся въ жилы многихъ замѣчательныхъ и благородныхъ людей, -- предразсудокъ, основанный на ложномъ понятіи о необходимости суровыхъ мѣръ при воспитаніи юношества, былъ главною причиною. того, что сказанный порядокъ вещей длился, при общемъ равнодушіи, и продолжается даже въ наше время, хотя и смягченный до нѣкоторой степени.