-- Слушайте, оставьте дым в покое.
-- Эй, ты! -- вскричал мой сосед в толпе, грубо отпихнув меня локтем. -- Что бы тебе прислать телеграмму? Знай мы, что ты сюда явишься, мы бы припасли для тебя кое-что поинтересней. Ты, может, лучше него знаешь толк в его ремесле, а? Скажи, ты уже написал завещание? Ты ведь не жилец на свете -- умен больно.
-- Не браните этого джентльмена, сэр, -- сказал человек, оберегавший произведения искусства, и подмигнул мне, -- быть может, он сам художник. Если да, сэр, значит, он, как свой брат, понимает меня, когда я... -- тут в соответствии со своими словами он принялся работать над композицией, бойко хлопая в ладоши после каждого штриха, -- когда я накладываю более светлую краску на свою кисть винограда... когда я оттеняю оранжевый цвет на своей радуге... подправляю букву "и" в слове "британцы"... бросаю желтый блик на свой огурец... добавляю еще прослойку жира к своей бараньей лопатке... роняю лишнюю зигзагообразную молнию на свой корабль, терпящий бедствие!
На первый взгляд, он проделывал все это очень аккуратно и проворно, и полупенсы так и полетели к нему.
-- Благодарю, щедрая публика, благодарю! -- воскликнул сей профессор. -- Вы вдохновляете меня на дальнейшие усилия! Мое имя еще попадет в список британских живописцев. Поощряемый вами, я буду рисовать все лучше и лучше. Бесспорно лучше.
-- Лучше этой виноградной кисти вы ничего не нарисуете, -- сказала Генриэтта. -- О Томас, какой виноград!
-- Лучше этого, леди? Надеюсь, придет время, когда я буду изображать только ваши прекрасные глазки и губки, да так, чтобы вышли они, как живые.
-- (Томас, а вы разве изображали их?) Но на это, наверное, уйдет много времени, сэр, -- сказала Генриэтта, краснея, -- то есть, чтобы вышли они как живые.
-- Я учился этому мисс, -- сказал молодой человек, бойко растушевывая рисунки, -- учился этому в пещерах Испании и Портингалии очень долго, да еще два года.
В толпе засмеялись, и новый зритель, протолкавшись вперед, ко мне, сказал: