— Я ведь и в то время уж давно был согласен, не так ли сэр? — промолвил мистер Баркис.
— Да, да, — отозвался я.
— И не жалею об этом, — продолжал больной. — А помните ли, как вы мне рассказывали о том, какие она делает чудесные яблочные пирожки и вообще как она хорошо все умеет готовить?
— Прекрасно помню, — ответил я.
— И вы, сэр, тогда сказали сущую правду: это так же верно, как дважды два — четыре, — заявил мистер Баркис, кивая своим ночным колпаком; это был единственный, оставшийся в его распоряжении способ усиливать выразительность речи. — Да, сэр, это так же верно, как налоги, — уж вернее их ничего нет.
Мистер Баркис при этом взглянул на меня, словно ища сочувствия, и я сейчас же согласился с ним.
— Ничего нет вернее, как то, что надо платить налоги, — повторил он. — Это как нельзя лучше сознает такой бедняк, как я, прикованный к кровати. Ведь я, сэр, человек очень бедный.
— Мне очень грустно это слышать, мистер Баркис.
— В самом деле, я очень беден, — настаивал мистер Баркис.
Тут он с неимоверным трудом высвободил из-под одеяла правую руку и после нескольких тщетных усилий, захватив палку, лежащую у его изголовья, стал ею шарить под кроватью. Сначала лицо ею было озабоченно, но, когда палка наконец наткнулась на угол сундучка, который я давно заметил, больной, видимо, успокоился.