Публика, разумѣется, была настроена крайне добродушно; вся затѣя со спектаклемъ въ сущности являлась фарсомъ; поэтому зрители дожидались еще битый часъ съ невозмутимымъ терпѣніемъ, угощаясь лимонадомъ и печеньемъ.
Наконецъ трагедія началась. Все шло довольно благополучно до третьей сцены перваго дѣйствія, гдѣ Отелло обращается къ сенату: единственный недочетъ заключался въ томъ, что Яго, не имѣя возможности напялить на себя ни одной пары обуви изъ костюмерной кладовой, по причинѣ сильнаго отека ногъ, вызваннаго жарою и волненіемъ, былъ принужденъ играть свою роль въ высокихъ кожаныхъ сапогахъ, совершенно не подходившихъ къ его богато вышитымъ панталонамъ. Когда Отелло начатъ держать свой отвѣтъ передъ сенатомъ (величіе котораго было представлено плотникомъ, изображавшимъ герцога, двумя рабочими, приглашенными по рекомендаціи садовника, и мальчикомъ), миссисъ Портеръ поймала наконецъ случай, который ловила такъ старательно.
Мистеръ Семпроній продекламировалъ:
Совѣтъ почтетнный, властный и свѣтлѣйшій,
Вельможные, благіе господа!
Что дочь у старика я взялъ,
То правда: грубъ я рѣчью...
-- Это вѣрно?-- шепнула миссисъ Портеръ дядѣ Тому.
-- Нѣтъ.
-- Тогда поправьте же его!