Мистеръ Домби выждалъ, пока она трясла головою и хмурилась самымъ зловѣщимъ образомъ, и поправилъ:
-- Его, почтенная мистрисъ Пипчинъ, его!
Система мистриссъ Пипчинъ казалась ей также удоприложимою и для Поля; но сѣрые глаза ея были такъ проницательны, что могли понять, какое различіе существуетъ въ понятіяхъ мистера Домби между дочерью и сыномъ; и потому она ограничилась замѣчаніемъ, что перемѣна мѣста, новое общество и занятія подъ руководствомъ доктора Блимбера очень-скоро отучатъ маленькаго Поля отъ его неумѣстной, чрезмѣрной привязанности къ сестрѣ. Такъ-какъ мистеръ Домби думалъ то же самое, то она стала еще выше въ его мнѣніи; а такъ-какъ мистриссъ Пипчипъ принялась въ то же время горевать о собственной своей разлукѣ съ ея милымъ дружкомъ, то онъ получилъ очень-выгодное понятіе о ея безкорыстіи. Онъ сообщилъ людоѣдкѣ планъ свой, заранѣе обдуманный: поручить Поля доктору Блимберу съ тѣмъ, чтобъ Флоренса осталась у нея и принимала брага по субботамъ, а въ воскресенье вечеромъ онъ будетъ снова возвращаться къ доктору. "Такимъ-образомъ", говорилъ мистеръ Домби: "Поль отвыкнетъ отъ нея постепенно."
Мистеръ Домби заключилъ свиданіе изъявленіемъ надежды, что мистриссъ Пипчинъ останется главною инспектриссою Поля и будетъ наблюдать за его ученіемъ въ Брайтопѣ. Потомъ, поцаловавъ сына, пожавъ руку дочери, взглянувъ на юнаго Битерстона, одѣтаго въ парадную манишку, и погладя по головѣ миссъ Панки, онъ отправился обѣдать въ свою гостинницу.
Всякій молодой джентльменъ, попавшій въ руки доктора Блимбера, могъ быть увѣренъ, что его стиснутъ препорядочно. Докторъ бралъ на себя воспитаніе только десятерыхъ молодыхъ людей; но запаса его учености достало бы по-крайней-мѣрѣ на сто: главною заботою и величайшимъ наслажденіемъ его было набивать ею безпощадно этихъ злополучныхъ десятерыхъ.
Заведеніе доктора Блимбера можно было назвать великою теплицей, гдѣ безпрестанно работалъ форсированный нагрѣвальный аппаратъ. Всѣ мальчики поднимались при этомъ искусственномъ жарѣ прежде срока. Умственный зеленый горохъ вырасталъ въ Рождество, а умственная спаржа производилась круглый годъ; математическій крыжовникъ (очень-кислый) былъ обыкновененъ въ самыя несвойственныя времена года, и все вообще, подъ насильственнымъ вліяніемъ ученаго доктора, росло неестественнымъ образомъ и давало скороспѣлые плоды. Всякаго рода греческіе и латинскіе овощи добывались изъ самыхъ сухихъ отпрысковъ-мальчиковъ, при самыхъ морозныхъ внѣшнихъ обстоятельствахъ. Природа не пользовалась никакими правами -- докторъ Блимберъ передѣлывалъ ее по-своему.
Все это было очень-замысловато; но насильственная система сопровождалась обычными своими неудобствами: скороспѣлые плоды были непрочны. Одинъ изъ его молодыхъ воспитанниковъ, да-примѣръ, съ распухшимъ носомъ и необычайно-огромною головою,-- старшій изъ десяти, прошедшій черезъ все -- вдругъ потерялъ растительную силу и остался въ заведеніи не болѣе, какъ сухимъ стеблемъ. Всѣ говорили, что докторъ переварилъ молодаго Тутса, который лишился мозга съ-тѣхъ-поръ, какъ у него стала пробиваться борода.
Какъ бы то ни было, молодой Тутсъ обладалъ весьма-суровымъ голосомъ и весьма-пискливымъ умомъ; онъ втыкалъ въ рубашечную манишку затѣйливыя булавки, влюблялся во всѣхъ встрѣчныхъ нянекъ, которыя не имѣли понятія о его существованіи, и смотрѣлъ на освѣщенный газомъ міръ сквозь рѣшетку своего высокаго окошка.
Самъ докторъ былъ величавый джентльменъ, всегда одѣтый въ черное, съ пряжками у колѣнъ и черными шелковыми чулками ниже колѣнъ. Онъ отличался лысою, весьма-лоснящеюся головою; густымъ голосомъ и до такой степени двойнымъ подбородкомъ, что невозможно было постичь, какъ онъ могъ бриться. Маленькіе глаза его были всегда полузакрыты, а ротъ вѣчно расширенъ зловѣщею усмѣшкой. Когда онъ обращался съ самымъ обыкновеннымъ замѣчаніемъ къ какому-нибудь слабонервному незнакомцу, запустивъ правую руку за пазуху и закинувъ лѣвую за спину, рѣчь его походила на приговоръ сфинкса и рѣшала дѣло, не допуская никакой аппелляціи.
Докторъ жилъ въ важномъ домѣ, окнами къ морю. Внутренній характеръ этой храмины учености вовсе не отличался веселостью -- напротивъ. Темноцвѣтные занавѣсы прятались за окнаии! Столы и стулья были всегда разставлены рядами, какъ числа въ сложеніи; огни такъ рѣдко зажигались въ парадныхъ комнатахъ, что эти комнаты походили на колодцы, а посѣтитель представлялъ собою ведро; столовая казалась комнатою, наименѣе-приспособленною для нищи и питья; во всемъ домѣ не слышалось другаго звука, кромѣ чиканья большихъ стѣнныхъ часовъ, доносившагося до чердака, да иногда развѣ однообразнаго гула, издаваемаго молодыми джентльменами, твердившими наизусть свои уроки.