Миссъ Блимберъ, дѣвушка стройная и недурная, нисколько не развеселяла всеобщей серьёзности. Въ ней не обнаруживалось никакихъ признаковъ дѣвической игривости или кокетливости: она всегда ходила въ очкахъ, носила коротко-стриженные волосы и сама сдѣлалась сухою и песчанистою, безпрестанно роясь въ могилахъ умершихъ языковъ. Живые языки не имѣли для миссъ Блимберъ нималѣйшей занимательности: ей непремѣнно нужны были покойники, давно истлѣвшіе, и она выкапывала ихъ съ наслажденіемъ.
Мистриссъ Блимберъ, ея мама, не была ученою женщиной, но за то имѣла притязанія на ученость -- а это почти все равно. Она говорила своимъ пріятельницамъ, что умерла бы спокойно, еслибъ могла познакомиться съ Цицерономъ. Главною радостью ея жизни было смотрѣть на гуляющихъ молодыхъ джентльменовъ, воспитанниковъ доктора, которые не походили ни на какихъ другихъ молодыхъ джентльменовъ и выдвигали огромнѣйшіе рубашечные воротники изъ-за самыхъ туго-накрахмаленныхъ галстуховъ. Она говорила, что это "такъ, классически".
Мистеръ Фидеръ, помощникъ доктора и "баккалавръ искусствъ", былъ нѣчто въ родѣ человѣческой шарманки, снабженной весьма-малымъ количествомъ мотивовъ, которые онъ безпрестанно наигрывалъ безъ всякихъ перемѣнъ. Въ-особенности у него былъ одинъ мотивъ, необычайно-монотонный, служившій для сбиванія идей воспитанниковъ доктора, которые не знали ни покоя, ни отдыха отъ жестокосердыхъ глаголовъ, свирѣпыхъ существительныхъ именъ, непреклонныхъ синтаксическихъ пассажей и разныхъ примѣровъ, тревожившихъ ихъ даже во снѣ.
Подъ гнетомъ этой Форсированной системы обученія, каждый молодой джентльменъ упадалъ духомъ черезъ три недѣли. Въ-теченіе трехъ мѣсяцевъ, на голову его рушились всѣ заботы жизни; черезъ четыре, въ немъ зараждались горькія чувства противъ родителей или опекуновъ; черезъ пять, онъ дѣлался закоснѣлымъ человѣконенавистникомъ; черезъ шесть, онъ завидовалъ Квинту Курцію, нашедшему себѣ благословенное отдохновеніе въ землѣ; а къ концу года достигалъ до убѣжденія, отъ котораго въ-послѣдствіи никогда не отрекался, что всѣ фантазіи поэтовъ и уроки мудрецовъ не болѣе, какъ коллекція грамматическихъ фразъ и примѣровъ, неимѣющая въ жизни рѣшительно никакого другаго значенія. Но все-таки онъ продолжалъ распускаться въ теплицѣ доктора Блимбера, пользовавшагося великою славой.
На порогѣ дома доктора стоялъ однажды Поль съ трепетнымъ сердцемъ. Одну изъ его маленькихъ рукъ держалъ холодно отецъ, а другую сжимала съ нѣжностью Флоренса.
Мистриссъ Пипчинъ носилась за обреченною жертвою какъ зловѣщая птица. Она запыхалась, потому-что мистеръ Домби, полный высокихъ замысловъ, шелъ скоро, и хрипло каркала, дожидаясь скоро ли отворятъ двери.
-- Ну, Поль, сказалъ мистеръ Домби торжественно:-- вотъ настоящая дорога, чтобъ сдѣлаться Домби и Сыномъ и имѣть много денегъ. Ты уже почти взрослый человѣкъ.
-- Почти! возразилъ ребенокъ, бросивъ на отца трогательный, но вмѣстѣ съ тѣмъ странный и лукавый взглядъ, котораго не могло одолѣть даже его дѣтское волненіе, и отъ котораго мистеръ Домби почувствовалъ себя немножко неловко. Но въ это время отперли дверь, и мгновенное неудовольствіе его разлетѣлось.
-- Докторъ Блимберъ дома? спросилъ мистеръ Домби.
-- Дома.