Мертвая тишина воцарилась въ домѣ мистера Домби. Прислуга скользитъ вверхъ и внизъ по лѣстницѣ съ шорохомъ, но безъ звука шаговъ. Люди его толкуютъ между собою, сидя за продолжительными обѣдами и ужинами, ѣдятъ и пьютъ много, и утѣшаютъ себя по-своему. Мистриссъ Виккемъ, со слезами на глазахъ, разсказываетъ печальные анекдоты; увѣряетъ, что она все это предчувствовала еще у мистриссъ Пипчинъ; прихлебываетъ пива больше обыкновеннаго; въ большомъ огорченіи, но разговорчива. Кухарка въ такомъ же расположеніи духа. Тоулинсонъ начинаетъ думать, что такъ хотѣла судьба и желаетъ знать, было ли когда-нибудь хорошо тѣмъ, кто живетъ въ угловомъ домѣ? Всѣмъ кажется, что случившееся произошло уже давно, хотя покойный ребенокъ все еще лежитъ, прекрасный и тихій, на своей кроваткѣ.
Послѣ сумерекъ, пришли посѣтители -- безшумные посѣтители, бывавшіе здѣсь и прежде -- въ войлочныхъ башмакахъ: они принесли ложе отдыха, странное для уснувшихъ дѣтей. Во все это время, отецъ малютки не показывался даже своему каммердинеру: онъ сидитъ неподвижно во внутреннемъ углу своей темной комнаты и прохаживается по ней взадъ и впередъ только тогда, когда тамъ никого нѣтъ. Но домашніе сообщали другъ другу шопотомъ, будто-бы слышали, какъ онъ въ мертвую ночь поднялся по лѣстницѣ и пробылъ въ комнатѣ усопшаго сына до самаго разсвѣта.
Въ конторахъ въ Сити закрыты ставни нижнихъ оконъ. Заложенныя на письменныхъ столахъ лампы смѣшиваютъ свой свѣтъ съ дневнымъ, отъ-чего тамъ необыкновенно угрюмо. Вообще, тамъ теперь не очень трудятся. Конторщики и писцы не чувствуютъ особенной наклонности къ работѣ, сговариваются на взаимныя угощенія и собираются кататься по рѣкѣ. Мистеръ Перчъ, посыльный, исполняетъ свои порученія не торопливо; онъ часто показывается у буфетовъ тавернъ и разсуждаетъ тамъ о непрочности человѣческаго счастья. По вечерамъ, онъ возвращается домой раньше обыкновеннаго и угощаетъ мистриссъ Перчъ телячьими котлетами и шотландскимъ элемъ. Мистеръ Каркеръ-управляющій не угощаетъ никого; но онъ сидитъ въ своей конторѣ одинъ, по цѣлымъ днямъ, и показываетъ постоянно свои бѣлые зубы; можно было подумать, будто что-то сдвинулось съ пути мистера Каркера -- какое-то препятствіе -- и дорога его сдѣлалась чище и глаже.
Розовыя дѣти, живущія насупротивъ дома мистера Домби, выглядываютъ изъ оконъ на улицу: тамъ у дверей они видятъ четырехъ черныхъ лошадей, съ перьями на головахъ; перья дрожатъ и на каретѣ, которую онѣ везутъ -- это же, вмѣстѣ съ процессіею людей въ шарфахъ и съ жезлами, привлекаетъ вниманіе толпы зѣвакъ. Фигляръ, готовившійся вертѣть свой тазикъ на палочкѣ, надѣваетъ широкій кафтанъ поверхъ украшеннаго блестками костюма; а жена его, съ увѣсистымъ младенцемъ на рукахъ, смотритъ на выходящихъ изъ печальнаго дома. Она крѣпче прижимаетъ младенца къ своей смуглой груди, увидя какъ выносятъ изъ дома легкое бремя; младшая изъ розовыхъ малютокъ, живущихъ прямо насупротивъ, вдругъ перестаетъ смѣяться, обращаетъ къ нянькѣ любопытный взоръ и спрашиваетъ, указывая пухленькимъ пальчикомъ на незнакомый предметъ: "Что это?"
Теперь, среди одѣтой въ трауръ толпящейся прислуги и плачущихъ женщинъ, показался мистеръ Домби. Онъ идетъ садиться въ приготовленную для него карету. Зрителямъ не кажется, чтобъ его придавило горемъ; онъ держится такъ же прямо, какъ всегда; такъ же вытянутъ, какъ былъ всегда; онъ не прячетъ лица въ носовой платокъ и смотритъ прямо впередъ. Лицо его только впало, блѣдно и сурово, а впрочемъ, выраженіе на немъ прежнее. Онъ занялъ свое мѣсто въ каретѣ, куда послѣдовали за нимъ три другіе джентльмена. Пышныя похороны тронулись вдоль по улицѣ. Перья киваютъ еще вдали, а уже фигляръ вертитъ вихремъ свой тазикъ и та же толпа любуется его продѣлками. Но жена фигляра собираетъ деньги не съ обычною расторопностью: похороны ребенка тревожатъ ее мыслью, что, можетъ-быть, младенцу, прикрытому ея истертою и грязною шалью, также не суждено вырости до степени мужа, носить на головѣ небесно-голубую шапочку, а на тѣлѣ лососиннаго цвѣта шерстяной костюмъ.
Перья продолжаютъ кивать и приближаться къ церкви: той самой, гдѣ милый малютка получилъ то, что одно остается теперь послѣ него -- имя. Тлѣнные остатки ребенка кладутъ въ землю у церкви, подлѣ праха его матери. Это хорошо. Мать и сынъ лежатъ вмѣстѣ тамъ, гдѣ Флоренса можетъ посѣщать ихъ ежедневно въ своихъ прогулкахъ -- печальныхъ, одинокихъ, одинокихъ прогулкахъ!
Когда богослуженіе кончилось и пасторъ ушелъ, мистеръ Домби оглядывается вокругъ себя и спрашиваетъ въ-полголоса, тутъ ли человѣкъ, который будетъ дѣлать надпись на мраморной доскѣ?
Каменьщикъ выступилъ впередъ.
Мистеръ Домби даетъ ему наставленіе, какъ бы желалъ устроить доску на стѣнѣ; говоритъ о рисункѣ и видѣ ея, и что она должна служить въ родѣ продолженія эпитафіи матери ребенка. Потомъ, написавъ карандашемъ на клочкѣ бумаги надпись, онъ передаетъ ее каменьщику, присовокупляя: "Я бы желалъ, чтобъ это было сдѣлано какъ-можно-скорѣе".
-- Немедленно, сэръ.