-- Ты видишь, что тутъ почти нечего писать, кромѣ имени и возраста.
Каменьщикъ кланяется, взглядываетъ на бумагу и обнаруживаетъ недоумѣніе. Мистеръ Домби, не замѣчая этого, отворачивается я направляется къ паперти.
-- Извините меня, сэръ, и онъ потихоньку дотрогивается до траурной мантіи мистера Домби:-- но какъ вы желаете имѣть надпись всевозможно-скорѣе и я отдамъ доску на руки работниковъ, только-что прійду домой...
-- Ну, такъ что?
-- Не угодно ли вамъ прочитать надпись еще разъ? Тутъ есть, кажется, ошибка.
-- Гдѣ?
Каменьщикъ возвращаетъ ему бумагу и показываетъ на слова: "любимое и единственное дитя".
-- Я думаю, сударь, что вмѣсто "дитя" надобно поставить "сынъ"?
-- Да, конечно. Можешь поправить.
Отецъ идетъ ускореннымъ шагомъ къ каретѣ. Когда въ нее влѣзли трое остальные, лицо его въ первый разъ было закрыто -- онъ задернулъ его плащемъ. Они не видали его лица во весь остатокъ дня. Подъѣхавъ домой, мистеръ Домби вышелъ изъ кареты первый и тотчасъ же исчезъ въ свою комнату; остальные джентльмены -- мистеръ Чиккъ и два медика -- поднимаются по лѣстницѣ въ гостиную, гдѣ ихъ принимаютъ мистриссъ Чиккъ и миссъ Токсъ. Никто не знаетъ, какое выраженіе на лицѣ, запертомъ въ четырехъ стѣнахъ внизу, ни того, какія мысли, ощущенія и страданія волнуютъ одинокаго хозяина дома.