Мистеръ Домби и майоръ нашли мистриссъ Скьютонъ расположившуюся, по образцу Клеопатры, между подушками софы, одѣтую въ самый воздушный нарядъ и, конечно, не походившую на шекспирову Клеопатру, надъ красотою которой время было безсильно. Поднимаясь по лѣстницѣ, они слышали звуки арфы, которые умолкли, лишь-только дамамъ возвѣстили о прибытіи посѣтителей. Эдиѳь стояла теперь подлѣ инструмента, прекраснѣе и надменнѣе чѣмъ когда-нибудь.
-- Надѣюсь, мистриссъ Грэнджеръ, сказалъ мистеръ Домби, подходя къ ней:-- не мы причиною, что вы перестали играть?
-- Вы? о, нѣтъ!
-- Почему же ты не продолжаешь, милая Эдиѳь? спросила Клеопатра.
-- Я кончила такъ же, какъ начала, когда мнѣ пришла фантазія.
Совершенное равнодушіе, съ которымъ это было сказано, имѣвшее источникомъ гордое намѣреніе, сопровождалось небрежнымъ движеніемъ пальцами по струнамъ. Потомъ она приблизилась къ матери.
-- Знаете, мистеръ Домби, сказала ея томная мать: -- по-временамъ мы съ милою Эдиѳью бываемъ даже въ разладѣ.
-- Не вполнѣ, по-временамъ, мама.
-- О, конечно, нѣтъ, мое балованное дитя! мое сердце было бы отъ этого растерзано. Для чего мы такъ искусственны? Для-чего мы не гораздо натуральнѣе? Для-чего мы показываемъ себя не тѣмъ, что мы въ-самомъ-дѣлѣ? Мы бы могли быть натуральнѣе, еслибъ захотѣли. Не правда ли?
Мистеръ Домби согласился съ этимъ, по майоръ былъ противнаго мнѣнія.