Какъ бы то ни было, они добрались благополучно до угла Бриг-Плэса, и капитанъ, усѣвшись на козлахъ -- вѣжливость заставила его отказаться отъ приглашенія помѣститься вмѣстѣ съ дамами, хотя онѣ его и уговаривали -- повелъ кучера какъ лоцманъ къ судну капитана Бонсби, называвшемуся "Осторожною Кларой" и находившемуся около самаго Рэтклиффа.
Подъѣхавъ къ пристани, гдѣ "Осторожная Клара" была втиснута въ числѣ пятисотъ другихъ судовъ, которыхъ обвисшій такелажъ походилъ на чудовищную, до половины сметенную паутину, капитанъ Коттль предложилъ дамамъ выйдти; онъ замѣтилъ имъ, что Бонсби имѣетъ нѣжное сердце, очень уважаетъ дамъ и почувствуетъ себя вдвое мудрѣе отъ ихъ присутствія на палубѣ "Осторожной Клары".
Флоренса охотно согласилась, и капитанъ, взявъ ея маленькую ручку въ свою ручищу, съ восторженно-гордымъ видомъ покровителя и вмѣстѣ съ тѣмъ съ отеческою нѣжностью, смѣшанною съ неловкою церемонностью, повелъ ее черезъ грязныя палубы нѣсколькихъ судовъ. Дойдя до "Клары", они нашли, что на этомъ осторожномъ суднѣ сходня была снята, и оно отдѣлялось отъ своего сосѣда футами шестью рѣки. По объясненію капитана Коттля оказалось, что великій Бонсби, подобно ему-самому, страждетъ отъ жестокаго обращенія своей хозяйки, а потому находитъ за лучшее избавляться отъ ея нашествій водяною преградой.
-- Клара э-гой! заревѣлъ капитанъ, приложивъ руку къ одной сторонѣ рта.
-- Э-гой! отозвался какъ эхо засмоленый юнга, выскочившій изъ люка.
-- Бонсби дома? провозгласилъ капитанъ такъ же громко, какъ-будто перекрикиваясь на полумилѣ разстоянія.
-- Эй, эй! отвѣчалъ юнга тѣмъ же тономъ.
Послѣ этого юнга выдвинулъ капитану доску, которую тотъ положилъ осторожно между обоими судами и провелъ черезъ нее Флоренсу; потомъ онъ воротился за миссъ Нипперъ и привелъ ее также на палубу "Осторожной Клары".
Вскорѣ показалась медленно изъ-за каютной переборки огромная голова съ однимъ неподвижнымъ глазомъ и однимъ глазамъ вращающимся, на основныхъ началахъ вертящихся маяковъ. Лицо подходило цвѣтомъ и жосткостью подъ красное дерево, а голова была украшена густыми косматыми волосами, подобными щипаной смоленой пенькѣ, не имѣвшими никакого преобладающаго направленія къ сѣверу, востоку, югу или западу, но расходившимися по всѣмъ румбамъ компаса. За головою слѣдовалъ страшный небритой подбородокъ, широкіе рубашечные воротники, непромокаемый лоцманскій сюртукъ и такіе же шаровары, поднятые такъ высоко, что бантъ ихъ служилъ отчасти жилетомъ. Наконецъ, за появленіемъ нижней части этихъ шароваръ, обнаружилась вся персона Бонсби, съ руками въ широчайшихъ карманахъ и взглядомъ, устремившимся не на капитана Коттля или дамъ, но на вершину мачты.
Глубокомысленный видъ этого философа, дюжаго и плотнаго, на темнокрасномъ лицѣ котораго молчаніе избрало себѣ постоянный тронъ, почти привелъ въ робость самого капитана Коттля, хотя онъ и былъ съ нимъ въ большихъ ладахъ. Шепнувъ Флоренсѣ, что Бонсби никогда въ жизни ничему не удивлялся и не знаетъ чувства удивленія даже по наслышкѣ, Коттль слѣдилъ за нимъ взоромъ, пока онъ глядѣлъ на верхъ и потомъ осматривалъ горизонтъ; наконецъ, когда вращающійся глазъ направился повидимому на него, онъ сказалъ: