-- Вотъ умная голова! воскликнулъ капитанъ, бросивъ на него строгій взглядъ.-- Да ты не знаешь азбуки! Это значитъ отойди немножко и потомъ приходи назадъ, попеременно -- понялъ наконецъ?
-- Понялъ, капитанъ.
-- Такъ смотри же, не забывай, и дѣлай, какъ я тебѣ сейчасъ толковалъ, сказалъ капитанъ, видимо смягченный.
Желая лучше напечатлѣть свои наставленія въ умѣ Роба, капитанъ удостоивалъ иногда дѣлать по вечерамъ, когда лавка была заперта, репетиціи этимъ сценамъ: онъ нарочно удалялся въ кабинетъ, какъ-будто въ жилище мнимой мистриссъ Мэк Стинджеръ, и тщательно наблюдалъ исподтишка за дѣйствіями своего союзника. Робъ выполнялъ свою роль такъ умно и отчетливо, что послѣ подобныхъ экзаменовъ получалъ отъ капитана въ разныя времена семь шестипенсовиковъ, въ знакъ его благоволенія. Наконецъ, капитанъ предался волѣ Божіей, какъ человѣкъ, приготовившійся къ худшему и принявшій противъ ударовъ неумолимаго рока всѣ внушаемыя благоразуміемъ предосторожности.
Не смотря на то, капитанъ Коттль не искушалъ злой судьбины безразсудною отвагой и былъ остороженъ по-прежнему. Хотя онъ считалъ непремѣнною обязанностью -- будучи другомъ семейства и человѣкомъ, нечуждымъ свѣтскихъ обычаевъ -- присутствовать на свадьбѣ мистера Домби (о которой узналъ отъ Перча) и показать этому джентльмену пріятную и одобрительную мину съ галереи, но поѣхалъ въ церковь въ наемномъ кабріолетѣ, у котораго поднялъ и завѣсилъ обѣ рамы; онъ врядъ ли бы рискнулъ даже и на это, еслибъ не вспомнилъ, что мистриссъ Мэк-Стинджеръ считается усердною почитательницею Мельхиседека, благочестиваго проповѣдывателя "выспренняго убѣжденія", и отъ-того, по всей вѣроятности, не удостоитъ заглянуть въ англиканскій храмъ.
Капитанъ Коттль возвратился домой благополучно и опять пошелъ по всегдашней колеѣ своей новой жизни, нетревожимый ничѣмъ, кромѣ ежедневно-появлявшагося количества женскихъ шляпокъ на улицѣ. Но за то другіе предметы лежали тяжкимъ бременемъ на душѣ капитана. О "Сынѣ и Наслѣдникѣ" не было никакихъ вѣстей; о Соллѣ Джильсѣ также. Флоренса даже не знала, что бѣдный старикъ исчезъ, а у капитана Коттля не ставало духу сказать ей объ этомъ. Капитанъ, по-мѣрѣ-того, какъ его собственныя надежды на спасеніе благороднаго, отважнаго юноши, котораго онъ любилъ на свой суровый ладъ съ самаго его ребячества, стали погасать и гасли съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе, чувствовалъ инстинктивную, болѣзненную боязнь встрѣтиться съ Флоренсою. Имѣй онъ для нея добрыя вѣсти, то не побоялся бы великолѣпія наново-отдѣланнаго дома и богатой мёбели -- что все, вмѣстѣ съ надменнымъ видомъ молодой супруги мистера Домби, наводило на капитана благоговѣйный страхъ -- и прорвался бы къ Флоренсѣ. Но теперь, онъ едва-ли бы испугался посѣщенія мистриссъ Мэк-Стинджеръ болѣе, чѣмъ посѣщенія Флоренсы.
Былъ темный, холодный, осенній вечеръ, и капитанъ Коттль велѣлъ развести огонь въ каминѣ маленькаго кабинета, больше чѣмъ когда-нибудь похожаго на каюту. Дождь дробилъ неумолчно и вѣтеръ ревѣлъ изо всѣхъ силъ; поднявшись наверхъ, въ обдуваемую бурями спальню своего стараго друга, капитанъ почувствовалъ невольное замираніе сердца и упалъ духомъ. Вышедъ на парапетъ, обратясь лицомъ къ холодному вѣтру и хлещущему дождю, и взглянувъ, какъ мокрые шквалы проносились надъ крышами сосѣднихъ домовъ, капитанъ тщетно искалъ какой-нибудь утѣшительной надежды. Видъ подлѣ, подъ рукою, былъ не отраднѣе: голуби Роба-Точильщика, жавшіеся въ чайныхъ и другихъ ящикахъ, ворковали какъ плачущіе зефиры; ржавый флюгеръ-мичманокъ съ телескопомъ у глаза, нѣкогда замѣтный съ улицы, но теперь давно уже заслоненный кирпичными постройками, стоналъ на своемъ изъѣденномъ временемъ и непогодами желѣзномъ штырѣ, дико вращаемый рѣзкими, немилосердыми порывами. На синей штормовой курткѣ капитана, холодныя дождевыя капли дробились какъ стальныя четки, и самъ онъ едва устоялъ противъ напора крѣпкаго норд-веста, силившагося сбить его съ ногъ на мостовую. "Если въ этотъ вечеръ надежда жива гдѣ-нибудь, то, конечно, забралась въ мѣстечко потеплѣе, а не торчитъ за дверьми", подумалъ капитанъ и воротился въ комнату.
Медленно спустился капитанъ въ кабинетикъ и сѣлъ въ кресла противъ камина; потомъ закурилъ трубку, попробовалъ успокоиться стаканомъ грока -- по надежда не проглядывала ни въ красноватомъ пламени, ни въ облакахъ табачнаго дыма, ни на днѣ стакана. Онъ прошелся раза два по лавкѣ и сталъ искать надежды между инструментами; но они упрямо вели счисленіе пропавшаго "Сына и Наслѣдника" къ "пришедшему пункту", который находился на днѣ бурнаго моря.
Вѣтръ продолжалъ дуть и дождь дробить въ закрытые ставни дома; капитанъ привелъ въ дрейфъ противъ поставленнаго на ночь на залавокъ деревяннаго мичмана и подумалъ, отирая рукавомъ мокрый мундиръ этого офицерика, сколько протекло лѣтъ, въ-теченіе которыхъ деревянные глаза его не видали тутъ почти никакой перемѣны, а теперь всѣ перемѣны пришли какъ-будто разомъ, въ одинъ день! Давно ли въ кабинетѣ сидѣло всегдашнее его маленькое общество, а теперь оно разбросано Богъ-знаетъ куда: теперь некому слушать балладу объ "очаровательной Пегъ", еслибъ и нашелся охотникъ спѣть ее -- а некому спѣть, потому-что, по внутреннему убѣжденію капитана, онъ одинъ могъ это сдѣлать, но ему было не до балладъ. Теперь въ домѣ не видать веселаго лица "Вал'ра"... при мысли о немъ рукавъ капитана перешелъ на минуту съ мундира деревяннаго мичмана къ его собственной щекѣ; парикъ и очки дяди Солля сдѣлались уже видѣніемъ прошлыхъ временъ; Ричардъ Виттингтонъ, трижды лорд-мэръ Лондона, разбитъ на голову; всѣ планы и замыслы, зародившіеся подъ вывѣскою деревяннаго мичмана, дрейфуютъ безъ мачтъ и руля по водной пустынѣ!
Мысли эти вертѣлись въ головѣ капитана, и онъ продолжалъ тереть рукавомъ мундиръ маленькаго деревяннаго мичмана, отчасти въ разсѣянности, отчасти изъ нѣжности къ старому знакомцу, какъ вдругъ раздался у дверей стукъ. Робъ, сидѣвшій на залавкѣ съ вытаращенными на капитана круглыми глазами и обдумывавшій въ пятисотый разъ, не лежитъ ли на его душѣ смертоубійство, что совѣсть его такъ безпокойна и онъ всегда прячется -- Робъ привскочилъ съ мѣста въ испугѣ.