-- Вы опять пришли, сударь! сказала она, запинаясь.
-- Да, я осмѣлился. Могу ли просить удѣлить мнѣ пять минутъ вашего досуга?
Послѣ краткой нерѣшимости, она отворила дверь и впустила его въ свою маленькую пріемную. Джентльменъ сѣлъ противъ нея, и голосомъ, вполнѣ соотвѣтствовавшимъ его наружности, съ чрезвычайно-привлекательною простотою сказалъ:
-- Миссъ Гэрріетъ, вы не можете быть горды, хоть и говорили это, когда я посѣтилъ васъ въ то утро. Простите, если скажу, что я смотрѣлъ вамъ тогда въ лицо, и что оно вамъ противоречило. Я смотрю на него опять, и оно противоречитъ вамъ больше и больше.
Она смутилась и не нашла отвѣта.
-- Лицо ваше -- зеркало истины и кротости. Простите, что я ввѣрился ему и возвратился.
Тонъ, которымъ онъ сказалъ это, совершенно отнималъ у его словъ характеръ комплимента. Онъ говорилъ просто, серьёзно, чистосердечно, и Гэрріетъ наклонила голову, какъ-будто благодаря за искренность.
-- Разница въ нашихъ лѣтахъ и прямота моего намѣренія позволяютъ мнѣ высказать мои мысли. Я такъ думаю, и вотъ почему вы видите меня въ другой разъ.
-- Есть особенный родъ гордости, сударь, или то, что можно назвать гордостью, но что дѣйствительно составляетъ только чувство долга. Надѣюсь, что я не имѣю другой гордости.
-- Для себя?