-- Нѣтъ... не совсѣмъ.
-- Правда, правда! Ты думаешь, что я не сдѣлалъ бы ему никакого вреда, допустивъ познакомиться съ собою покороче?
-- Думаю? Я увѣрена въ этомъ.
-- Но репутація его была для меня такъ драгоцѣнна, что я не могъ губить ее такимъ образомъ, и мнѣ легче на совѣсти... Онъ пріостановился, стараясь одолѣть свою грусть, и прибавилъ съ улыбкой: "до свиданія!"
-- До свиданія, милый Джонъ! Вечеромъ я встрѣчу тебя по дорогѣ домой, въ обыкновенное время. До свиданія.
Радушное лицо, поднявшееся для братскаго поцалуя, было его домомъ, жизнью, вселенной, но вмѣстѣ съ тѣмъ частью его горя и наказанія: въ облакѣ на немъ -- хоть это облако было ясно и спокойно, какъ самое лучезарное облако при закатѣ солнца -- въ постоянномъ самоотверженіи ея и въ пожертвованіи всѣми удобствами и увеселеніями жизни, изобиліемъ и надеждою, видѣлъ онъ горькіе плоды своего стараго преступленія, плоды постоянно-зрѣлые и свѣжіе.
Она стояла на порогѣ и смотрѣла ему вслѣдъ, сложивъ небрежно руки. Каждый разъ, какъ онъ оглядывался -- это случилось раза два -- радушное лицо сестры освѣщало ему сердце животворнымъ лучомъ; но когда онъ скрылся изъ вида по своему неровному пути и не могъ ее видѣть, на глазахъ ея выступили слезы.
Задумчивая Гэрріетъ Каркеръ не долго оставалась праздною у дверей. Ей предстояло отправленіе ежедневныхъ обязанностей, въ которыхъ не было и тѣни героической поэзіи -- и она дѣятельно предалась смиреннымъ домашнимъ заботамъ. Сдѣлавъ все, что было нужно и приведя бѣдный домикъ въ чистоту и порядокъ, она пересчитала свой скудный денежный капиталъ и пошла съ задумчивымъ лицомъ за покупками для стола, разсчитывая, какъ бы по возможности сберечь нѣсколько пенсовъ. Вотъ какъ жалко существованіе такихъ смиренныхъ душъ, которыя не только не кажутся великими въ глазахъ своихъ лакеевъ или горничныхъ, но не имѣютъ даже ни лакеевъ, ни горничныхъ, передъ которыми имъ хотѣлось бы казаться великими!
Пока она была въ отсутствіи и домъ оставался пустымъ, къ нему приближался по дорогѣ, противоположной взятому Джономъ Каркеромъ направленію, одинъ джентльменъ больше чѣмъ среднихъ лѣтъ, но съ прямымъ станомъ и здоровымъ, открытымъ лицомъ, которое сіяло добродушіемъ. Брови его были еще черны, такъ же какъ часть волосъ, хотя между ними просѣдь была уже очень замѣтна и очень шла къ его широкому лбу и честнымъ глазамъ.
Постучавшись въ дверь и не получивъ отвѣта, джентльменъ сѣлъ на скамью подъ навѣсомъ крыльца. Особенное движеніе пальцевъ, которымъ онъ аккомпанировалъ по скамейкѣ разнымъ отрывкамъ мелодій, обозначала, по-видимому, музыканта, а необыкновенное удовольствіе, доставленное ему какимъ-то весьма-протяжнымъ напѣвомъ, который было бы очень-трудно разобрать, показывало ученаго музыканта. Джентльменъ пробовалъ какую-то тэму, которую варіировалъ на разные лады, не останавливаясь ни на одномъ, какъ показалась Гэрріетъ, возвращавшаяся домой. Онъ всталъ и пошелъ къ ней на встрѣчу съ обнаженною головою.