-- Вы мнѣ позволите поцаловать васъ?
Не видя на лицѣ Гэрріетъ ни презрѣнія, ни отвращенія, предметъ ея милосердія наклонился надъ нею, дѣлая этотъ вопросъ, и приложилъ губы къ ея щекѣ. Потомъ, несчастная снова схватила благодѣтельную руку и закрыла ею свои глаза -- потомъ вышла...
Вышла на темнѣющую ночь, на воющій вѣтеръ и дробный дождь, спѣша впередъ, къ одѣтому туманомъ городу, гдѣ мерцали тусклые огни; черные волосы и развѣвающіеея концы платка, служившаго ей головнымъ уборомъ, раздувало вѣтромъ по ея буйно-безстрашному лицу.
ГЛАВА IV.
Еще мать и дочь.
Въ гадкой и темной горенкѣ, старуха, такъ же гадкая и угрюмая, сидѣла прислушиваясь къ вѣтру и дождю, пожимаясь передъ скуднымъ огнемъ. Болѣе преданная послѣднему занятію, чѣмъ первому, она не перемѣняла своей позы и только по-временамъ, когда заблудившіяся капли дождя упадали съ шипѣніемъ на тлѣющія головни, она приподнимала голову съ возобновленнымъ вниманіемъ къ свисту и стуку за дверьми; потомъ, голова ея опускалась ниже, ниже и ниже, по-мѣрѣ-того, какъ она погружалась въ раздумье, въ которомъ обращала на разнородный шумъ ночи такъ же мало вниманія, какъ человѣкъ, усѣвшійся для созерцанія на прибережьѣ, мало вниманія обращаетъ на однообразный шумъ моря.
Комнатка освѣщалась только огнемъ этого костра. Разгараясь сердито отъ времени-до-времени, какъ глаза полусоннаго дикаго звѣря, онъ не озарялъ ничего, достойнаго лучшаго освѣщенія. Груда тряпья, груда костей, жалкая кровать, два или три изувѣченные стула или табурета, черныя стѣны и потолокъ еще чернѣе, вотъ и все. Когда старуха, которой исполинская и изуродованная тѣнь отражалась вполовину на стѣнѣ, вполовину на потолкѣ, сидѣла наклонившись надъ разсыпанными кирпичами очага, среди которыхъ горѣли головни, она казалась вѣдьмою, наблюдающею доброе или злое предвѣщаніе; одно только слишкомъ-частое движеніе ея трясшихся челюстей и подбородка показывало, что это не химера, порожденная мерцающимъ свѣтомъ, который то мелькалъ на лицѣ ея, то исчезалъ съ него и освѣщалъ ея неподвижное тѣло.
Еслибъ Флоренса могла стоять тутъ и видѣть оригиналъ тѣни, отражавшейся на стѣнѣ и крышѣ, который сидѣлъ съёжившись надъ огнемъ, то одинъ взглядъ напомнилъ бы ей лицо "доброй" мистриссъ Броунъ; не смотря на то, что ея дѣтскія воспоминанія о страшной старухѣ были такимъ же уродливымъ искаженіемъ истины, какъ тѣнь на стѣнѣ. Но Флоренсы тутъ не случилось; добрая мистриссъ Броунъ осталась неузнанною и сидѣла, незамѣченная, глазѣя на свой огонь.
Пробужденная дробною стукотнею дождя за дверьми, Который захлесталъ сильнѣе обыкновеннаго, когда струйка воды скатилась на огонь по трубѣ, старуха нетерпѣливо подняла голову, чтобъ прислушаться съ свѣжимъ вниманіемъ. Въ этотъ разъ, голова ея не опускалась снова: на дверяхъ была рука, и въ коморку кто-то вошелъ.
-- Кто тамъ? спросила старуха, оглянувшись черезъ плечо.