-- Слушай ее! Послѣ всѣхъ этихъ годовъ, она грозится бросить меня въ ту самую минуту, какъ воротилась!
-- Я тебѣ скажу, мать, еще разъ: были годы для меня такіе, какъ и для тебя. Воротилась жостче прежняго? Разумѣется, воротилась жостче. Чего другаго могла ты ожидать?
-- Жостче ко мнѣ! къ своей родной матери!
-- Не знаю, кто началъ дѣлать меня жостче, чѣмъ бы я была, если не моя любезная родная мать, возразила дочь, скрестивъ руки, нахмуривъ брови и стиснувъ зубы, какъ-будто затѣмъ, чтобъ изгнать изъ своей груди силою всякое болѣе-нѣжное чувство.-- Выслушай два слова, мать. Если мы поймемъ другъ друга теперь, то, можетъ-быть, и не разрознимся больше. Я ушла отсюда дѣвчонкой, а воротилась женщиной. Я ушла довольно-непокорною дочерью и воротилась не лучше -- въ этомъ ты можешь присягнуть. Но была ли ты сама почтительна ко мнѣ?
-- Я! воскликнула старуха.-- Къ моей родной дѣвкѣ? Мать почтительна къ своему родному ребенку?
-- Оно звучитъ мудрено, не правда ли? возразила дочь, хладнокровно обратя къ ней суровое, гордое, затвердѣлое, но прекрасное лицо.-- Однако, я думала объ этомъ иногда въ мои одинокіе годы и наконецъ попривыкла къ этому. Я часто слыхала и слышу теперь, какъ толкуютъ о покорности, долгѣ и тому подобное; но все это было только о моей покорности и моемъ долгѣ къ другимъ. Я по-временамъ удивлялась -- такъ, отъ скуки -- не-уже-ли нѣтъ на свѣтѣ никого, кто бы былъ чѣмъ-нибудь обязанъ въ-отношеніи ко мнѣ?
Мать сидѣла, шевеля, кивая челюстями и тряся головою; но нельзя было угадать, выражало ли это досаду, угрызеніе совѣсти, или отрицаніе, или просто физическую немощь.
-- Былъ когда-то ребенокъ, котораго звали Алисою Марвудъ, сказала дочь съ горькимъ хохотомъ и глядя на себя съ ужасающею насмѣшливостью:-- ребенокъ этотъ родился и вскормленъ въ нищетѣ и небрежности. Никто не училъ его, никто не сдѣлалъ для него шага, никто не позаботился о немъ.
-- Никто! отозвалась мать, указывая на себя и ударяя себя въ грудь.
-- Одна заботливости которую эта дѣвочка испытала, возразила дочь:-- состояла въ томъ, что ее иногда били, ругали и обдѣляли; она могла бы гораздо-лучше обойдтись и безъ этой нѣжности. Она жила въ домахъ въ родѣ этого, или на улицахъ, въ толпѣ маленькихъ дѣвчонокъ такихъ же, какъ она. Между-тѣмъ, она вынесла изъ такого дѣтства хорошенькое личико. Тѣмъ хуже для нея. Лучше, еслибъ ее загнали и замучили до смерти за уродливость...