Мистеръ Каркеръ пробормоталъ: "Слишкомъ-много чести".
...-- Употребилъ именно то выраженіе, которое вертѣлось у меня въ умѣ и которое я до смерти желала вмѣшать въ разговоръ. Легкое и неважное! Моя милая Эдиѳь, мой безцѣннѣйшій Домби! развѣ мы не знаемъ, что всякое разногласіе въ вашихъ мнѣніяхъ... Нѣтъ, Флоуерсъ, не теперь.
Флоуерсъ была горничная, которая поспѣшно отступила, увидя мужчинъ.
-- Что всякое разногласіе между вами, продолжала мистриссъ Скьютонъ:-- при вашей сердечной чувствительности и очаровательномъ союзѣ душъ, который васъ соединяетъ, не можетъ быть иначе, какъ только легкимъ и неважнымъ! Какими другими словами можно лучше выразить такой фактъ? Никакими. А потому я съ удовольствіемъ пользуюсь этимъ неважнымъ случаемъ -- именно неважнымъ случаемъ, вообще весьма-натуральнымъ при вашихъ индивидуальныхъ характерахъ, и тому подобное... (слезы умиленія выступаютъ на глазахъ родительницы) чтобъ сказать, какъ мало значительности я придаю ему, кромѣ того развѣ, что при этомъ развертываются второстепенные элементы души; и я, вовсе не по обычаю тёщей (какое прозаическое выраженіе, милый Домби!) -- какими ихъ вообще представляютъ въ этомъ слишкомъ-искусственномъ обществѣ -- я никогда не рѣшусь посредничать между вами въ такихъ обстоятельствахъ, и никогда не могу сожалѣть о такихъ маленькихъ вспышкахъ свѣтильника того, какъ его зовутъ -- не Купидона, а другаго очаровательнаго существа...
Во взглядѣ доброй матери на счастливую чету была особенная значительность, которая выражала прямое и обдуманное намѣреніе, замаскированное этими безтолковыми Фразами -- намѣреніе отстранить себя при самомъ началѣ отъ всѣхъ бренчаній ихъ цѣпи, которымъ суждено было настать, и оградиться видомъ невиннаго вѣрованія, что они любятъ другъ друга и созданы другъ для друга.
-- Я указалъ мистриссъ Домби, сказалъ мистеръ Домби со всею величавостью, къ какой только былъ способенъ:-- на то въ ея поведеніи, при самомъ началѣ нашей супружеской жизни, противъ чего нахожу возраженіе и что, я требую, должно быть исправлено. Каркеръ! (и онъ кивнулъ ему головою) доброй ночи!
Мистеръ Каркеръ поклонился повелительной фигурѣ супруги, которой сверкающій взглядъ не сходилъ съ лица мужа, и уходя, смиренно поцаловалъ благосклонно-протянутую ему руку Клеопатры.
Еслибъ прекрасная супруга дѣлала ему упреки, или даже хоть нѣсколько смѣшалась, или прервала свое упорное молчаніе теперь, когда они остались наединѣ (Клеопатра отретировалась со всевозможною поспѣшностію), то мистеръ Домби выдержалъ бы противъ нея свой характеръ. Но глубокое, невыразимое, уничтожающее презрѣніе, съ которымъ послѣ взгляда на него опустились ея взоры, какъ-будто онъ былъ слишкомъ-ничтоженъ и недостоинъ даже малѣйшаго звука ея голоса, надменная небрежность, съ которою она передъ нимъ сидѣла, холодная, непреклонная рѣшимость, съ которою, по-видимому, каждая фибра на ея лицѣ повергала его передъ собою въ прахъ -- противъ всего этого онъ не имѣлъ оружія. Онъ оставилъ ее, со всею ея самовластною красотою, сосредоточенною на одномъ выраженіи -- презрѣнія!
Былъ ли онъ такъ низокъ, что подстерегалъ ее цѣлый часъ послѣ того на знакомой лѣстницѣ, по которой нѣкогда Флоренса поднималась, съ трудомъ неся на рукахъ маленькаго Поля? Или онъ очутился тамъ въ потьмахъ случайно, когда, взглянувъ вверхъ, увидѣлъ жену, выходящую со свѣчою изъ комнаты Флоренсы, и снова замѣтилъ прежнюю непостижимую перемѣну на лицѣ, котораго онъ не могъ покорить?
Но лицо это никогда не могло измѣниться столько, сколько измѣнилось его собственное. Никогда, въ крайней степени своей гордости и гнѣва, оно не знало тѣни, которая пала на него въ темномъ углу, въ ночь ихъ возвращенія, и часто послѣ того падала -- тѣни, которая сгустилась на немъ теперь, когда онъ взглянулъ вверхъ.