-- Я принимаю вашу довѣренность, сударь. Не угодно ли вамъ считать это дѣло конченнымъ? Дальше оно не должно идти.
Онъ низко поклонился и всталъ. Она также встала и онъ простился со всевозможнымъ смиреніемъ. Но Витерсъ, встрѣтясь съ нимъ на лѣстницѣ, остановился отъ изумленія, произведеннаго красотою зубовъ мистера Каркера и его блестящею улыбкой. Когда же мистеръ Каркеръ поѣхалъ на своемъ бѣлоногомъ конѣ, встрѣчный народъ принималъ его за дантиста: такіе великолѣпные зубы выставлялъ онъ на показъ публикѣ. Встрѣчный народъ принималъ ее, когда она вскорѣ потомъ выѣхала въ коляскѣ, за важную даму, столько же счастливую, сколько богатую и прекрасную. Но они не видали ея, когда она была одна въ своей комнатѣ незадолго до этого; они не слыхали, какъ она произнесла эти три слова: "О, Флоренса, Флоренса! "
Мистриссъ Скьютонъ, возсѣдая на софѣ и вкушая свой шоколадъ, не слыхала ничего, кромѣ низкаго слова "дѣло", къ которому она чувствовала смертельное отвращеніе; вообще, она изгнала его изъ своего лексикона, и въ-слѣдствіе этого, очаровательнѣйшимъ образомъ, съ невѣроятнымъ количествомъ "сердца", не говоря уже о Душѣ, чуть не разорила нѣсколькихъ модистокъ и другихъ лицъ въ томъ же родѣ. Въ-слѣдствіе чего мистриссъ Скьютонъ не дѣлала никакихъ вопросовъ и не обнаружила ни малѣйшаго любопытства. Бархатная персиковаго цвѣта шляпка доставила ей достаточно занятій, когда онѣ поѣхали: шляпка была надѣта чуть не на затылокъ, а погода стояла вѣтреная, отъ-чего Клеопатрѣ безпрестанно приходилось заботиться о спасеніи шляпки отъ игривости эола. Когда закрыли экипажъ и вѣтру не было въ него доступа, дряхлость головы заиграла искусственными розами... вообще же, мистриссъ Скьютонъ чувствовала себя довольно-плохо...
Къ вечеру, ей не сдѣлалось лучше. Когда мистриссъ Домби, совершенно одѣтая, дожидалась ее съ полчаса въ своей уборной, мистеръ Домби парадировалъ въ гостиной передъ зеркалами, въ величавомъ и нарядномъ нетерпѣніи -- всѣ трое собирались ѣхать въ гости обѣдать -- горничная Флоуерсъ вбѣжала къ мрстриссъ Домби съ испуганнымъ лицомъ.
-- Мэмъ, извините, но я не могу ничего сдѣлать съ миссисъ!
-- Что тамъ такое?
-- Что, мэмъ, я, право, не знаю. Она дѣлаетъ такія лица!
Эдиѳь посмѣшила въ комнату матери. Клеопатра была разряжена въ пухъ, въ брильянтахъ, въ короткихъ рукавахъ, нарумяненная съ фальшивыми локонами, зубами и съ прочими молодящими принадлежностями, но паралича этимъ нельзя было провести; онъ все-таки узналъ свою жертву и поразилъ ее передъ зеркаломъ, гдѣ она лежала, какъ гадкая, упавшая на полъ кукла.
Дочь и горничная разобрали ее по частямъ и положили въ постель немногое существенное изъ ея особы. Доктора явились немедленно и приложили сильныя средства; по мнѣнію ихъ, она могла оправиться отъ этого удара, во ужъ непережилабы другаго. Она пролежала нѣсколько дней безсловесная и неподвижная, уставя глаза въ потолокъ, изрѣдка отзываясь невнятными звуками на вопросы, узнаётъ ли она тѣхъ, кто въ комнатѣ, и тому подобные; часто она не отвѣчала ни звукомъ, ни знакомъ, ни неподвижными глазами.
Наконецъ, она начала приходить въ себя и получила въ нѣкоторой степени силу движенія, хотя все еще не могла говорить. Потомъ она могла владѣть правою рукою; показавъ а?о горничной" ухаживавшей за нею постоянно и никакъ не могшей успокоиться, она потребовала знаками карандашъ и бумаги. Горничная поспѣшила исполнить ея приказаніе, думая, что она, можетъ-быть, хочетъ написать духовную или изъявить какую-нибудь предсмертную волю; такъ-какъ мистриссъ Домби не было дома, горничная ожидала результата съ торжественными чувствами.