-- Милая маменька, что вы сдѣлали со своею рукою? спросила Флоренса.
Эдиѳь быстро отдернула руку и съ прежнимъ испугомъ взглянула на дѣвушку, но, тотчасъ же оправясь, отвѣчала:
-- Ничего, ничего, милая Флоренса.
И грудь ея волновалась, и она горько заплакала.
-- Маменька, милая маменька! не-уже-ли я ничего не могу сдѣлать для вашего счастія? Не-уже-ли нѣтъ никакихъ средствъ?
-- Никакихъ! отвѣчала Эдиѳь.
-- Точно ли вы въ этомъ увѣрены? Не-уже-ли это рѣшительно невозможно? Вы не будете сердиться, милая маменька, если, не смотря на ваше запрещеніе, я буду говорить о томъ, что у меня на сердцѣ?..
-- Безполезно, отвѣчала Эдиѳь:-- безполезно. Я сказала тебѣ, мой ангелъ, что видѣла дурные сны. Ничто не можетъ измѣнить ихъ и помѣшать имъ возвратиться опять.
-- Я не понимаю васъ, сказала Флоренса, смотря на ея встревоженное и опечаленное лицо.
-- Мнѣ грезилось, сказала Эдиѳь тихимъ голосомъ:-- гордость, безсильная на добро, всевластная на зло; гордость, раздражаемая и подстрекаемая въ-продолженіе многихъ постыдныхъ годовъ; гордость, унизившая человѣка сознаніемъ собственнаго его униженія и никогда недававшая ему силы почувствовать это униженіе или избѣгнуть его, или сказать: "этого не должно быть"; гордость, которая, при благородномъ направленіи, могла бы вести къ лучшей цѣли, но которая теперь довела человѣка только до ненависти къ самому-себѣ, до ожесточенія и гибели.