Эдиѳь уже не смотрѣла на Флоренсу и не обращалась къ ней, но какъ-будто говорила сама съ собою.
-- И грезилось мнѣ, сказала она:-- равнодушіе и холодность, происшедшія отъ этого презрѣнія, отъ этой постыдной радости; они неслышными шагами шли къ алтарю, повинуясь старому, семейному зву. О, матушка, матушка!
На лицѣ ея выражалось дикое волненіе, которое поразило Флоренсу.
-- Мнѣ грезилось, сказала она: -- что при первомъ позднемъ усиліи, чтобъ опомниться, ее подавила презрѣнная нога. Мнѣ грезилось, что она истерзана, загнана, разорвана собаками, но все еще не хочетъ сдаться, не хочетъ уступить ненавистному и презрѣнному человѣку.
Ея рука сжала трепещущую руку, которую держала она въ своихъ рукахъ, и лицо ея прояснилось при взглядѣ на испуганное и удивленное лицо дѣвушки.
-- О, Флоренса! сказала она.-- Я чуть не сошла съ ума въ эту ночь!
И, склонивъ къ ней голову, она снова заплакала.
-- Не оставляй меня! Будь возлѣ меня! На тебя вся моя надежда! повторяла она.
Скоро Эдиѳь успокоилась, сжалившись надъ слезами Флоренсы и надъ ея безсонною ночью. Между-тѣмъ разсвѣтало; Эдиѳь взяла ее на руки, положила на свою постель, и, не ложась сама, сѣла возлѣ нея, уговаривая ее заснуть.
-- Ты устала, моя милая, ты несчастна. Тебѣ нужно отдохнуть.