Размышленія его объ этомъ предметѣ были вскорѣ прерваны сначала шорохомъ платья на лѣстницѣ, а потомъ появленіемъ съ разлета дамы уже больше, чѣмъ среднихъ лѣтъ, но разодѣтой въ самый юношескій туалетъ и претуго зашнурованной. Она бросилась ему на шею, обвила обѣими руками и воскликнула съ выраженіемъ глубокаго, но съ трудомъ подавляемаго чувства:
-- Милый Поль! Онъ совершенный Домби!
-- Хорошо, хорошо! возразилъ братъ (мистеръ Домби былъ ея братъ):-- мнѣ кажется, что въ немъ есть что-то Фамильное. Успокойся, Луиза.
-- О, я теперь сама совершенный ребенокъ! сказала Луиза, усаживаясь и вынимая носовой платокъ: -- но онъ... онъ такой совершенный Домби! Я въ жизнь свою не видала ничего подобнаго!
-- Но какова Фанни? Что дѣлаетъ Фанни?
-- Милый Поль! О, это ничего, совершенно ничего, даю тебѣ слово. У нея, конечно, большая слабость, истощеніе, но это ничего въ сравненіи съ тѣмъ, что было со мною, когда родился мой Джорджъ или мой Фредрикъ. Нужно усиліе -- вотъ и все. О, еслибъ милая Фанни была Домби! Но я увѣрена, что она сдѣлаетъ это усиліе. Она обязана сдѣлать его. Милый Поль, тебѣ, конечно, смѣшно смотрѣть, какъ я дрожу съ головы до ногъ, но я такъ взволнована, что должна попросить рюмку вина и сухарикъ.
Раздался легкій стукъ въ двери.
-- Мистриссъ Чиккъ, произнесъ за дверьми самый сладкій женскій голосъ:-- какъ вы себя теперь чувствуете, мой милый другъ?
-- Поль, сказала Луиза топотомъ, вставая: -- это миссъ Токсъ. Самое добрѣйшее созданіе! Безъ нея я ни за что не попала бы сюда! Миссъ Токсъ, мой братъ, мистеръ Домби. Поль, мой другъ, моя искреннѣйшая пріятельница, миссъ Токсъ.
Представленная такимъ образомъ дама была длинная, тощая, вылинявшая, но до безконечности вѣжливая фигура. Отъ долгой привычки съ восторгомъ внимать всему говоримому въ ея присутствіи и глядѣть на говорящихъ такъ, какъ-будто-бы она гравировала на душѣ своей ихъ образы, чтобъ не разставаться съ ними во всю жизнь, голова ея установилась въ наклонномъ на одну сторону положеніи. Руки ея пріобрѣли спазмодическую привычку подниматься сами-собою отъ невольнаго удивленія, и глаза страдали тѣмъ же недугомъ. Голосъ былъ сладокъ и умиленъ до невѣроятности; а на носу, поразительно орлиномъ, была шишечка въ самомъ центрѣ переносья, отъ котораго носъ загибался внизъ, какъ-будто въ непреклонной рѣшимости не вздергиваться никогда ни на кого и ни отъ чего.