Коляска, закрытая отъ лошадей облакомъ пыли, сначала подвигается медленно, потому-что почтальйонъ вынулъ изъ кармана ножикъ и вздумалъ поправить свой кнутъ. Но опять послышалось его гиканье, и лошади бѣшено понеслись впередъ.
Звѣзды начинали блѣднѣть и показался день. Каркеръ, вставъ въ коляскѣ и смотря назадъ, могъ видѣть всю дорогу, по которой ѣхалъ, и убѣдился, что его никто не преслѣдуетъ. Скоро совсѣмъ разсвѣло, и солнце освѣтило виноградники и поля, покрытыя рожью; кое-гдѣ люди поправляли большую дорогу или ѣли свой хлѣбъ. Мало-по-малу начали показываться крестьяне, шедшіе на дневную работу, или на рынокъ, или стоявшіе у дверей бѣдныхъ хижинъ, лѣниво смотря, какъ Каркеръ проѣзжалъ мимо. Потомъ показалась почтовая станція, полу-утонувшая въ грязи, и далѣе, огромный, старинный замокъ, исчерченный зеленымъ мхомъ, отъ нижней террассы до высокихъ башень.
Забравшись въ уголъ коляски, Каркеръ безпрестанно погонялъ лошадей и часто оглядывался назадъ. Стыдъ, досада и страхъ быть встрѣченнымъ не давали ему покоя. Прежній ужасъ, терзавшій его ночью, снова возвратился съ днемъ. Однообразный звонъ колокольчиковъ и топотъ лошадей; однообразіе его безпокойства и безсильнаго гнѣва дѣлали его путешествіе похожимъ на видѣніе, въ которомъ не было ничего дѣйствительнаго, кромѣ его муки.
Въ этомъ видѣніи чудились ему длинныя дороги, доходившія до горизонта, которыя, казалось, никогда невозможно было проѣхать до конца, дурно-вымощенные города, подъ гору и въ гору, гдѣ выглядывали лица изъ мрачныхъ дверей и грязныхъ оконъ, и рогатый скотъ былъ выставленъ на продажу, мосты, церкви, кресты, почтовыя станціи, новыя лошади, запрягаемыя противъ воли, и старыя, настойчиво-упершіяся мордами въ конюшни, маленькія кладбища съ черными крестами, увядшіе вѣнки, и потомъ опять длинныя-длинныя дороги вплоть до измѣнчиваго горизонта.
Ему чудилось утро, полдень и вечеръ, длинныя дороги, оставленныя позади, и новая мостовая, по которой стучали колеса его экипажа. Ему чудилось, что онъ выходилъ, на-скоро съѣдалъ что-нибудь и пилъ вино, которое его не веселило, что онъ шелъ пѣшкомъ, въ толпѣ нищихъ, слѣпыхъ, съ дрожащими вѣками, ведомыхъ старухами, которыя подносили свѣчи къ ихъ лицу, что онъ шелъ въ толпѣ идіотокъ, хромыхъ, разслабленныхъ, что слышалъ ихъ вопли, видѣлъ протянутыя къ нему руки, и, опасаясь встрѣтить своего преслѣдователя, сидѣлъ оглушенный въ углу, и мчался впередъ по безконечной дорогѣ, только изрѣдка оглядываясь назадъ, когда луна выходила изъ-за облаковъ.
Ему казалось, что онъ не спалъ, но дремалъ съ открытыми глазами, и часто вскакивалъ и громко отвѣчалъ на невѣдомый голосъ; ему казалось, что онъ проклиналъ себя за свое бѣгство, проклиналъ себя зато, что далъ ей уйдти, что не встрѣтилъ его лицомъ-къ-лицу; ему казалось, что онъ былъ въ непримиримой враждѣ съ цѣлымъ свѣтомъ, но болѣе всего съ самимъ-собою. Прошедшее и настоящее перемѣшивались въ его памяти. Ему представлялась перемѣна за перемѣной, при прежнемъ однообразіи колокольчиковъ и колесъ, лошадинаго топота и вѣчнаго безпокойства. Ему представлялось, что, не смотря на все, онъ добрался, наконецъ, до Парижа, гдѣ мутная рѣка мирно катилась между двумя шумными потоками движенія и жизни.
Ему смутно чудились мосты, набережныя, безконечныя улицы, винные погреба, водоносы, толпы народа, солдаты, городскія кареты, барабанный бой, пассажи. Однообразіе колесъ, колокольчиковъ и лошадинаго топота исчезло среди всеобщаго шума. Онъ слышалъ, выѣзжая въ другой каретѣ за заставу, какъ затихалъ этотъ шумъ, и какъ началось прежнее однообразіе колокольчиковъ, колесъ, лошадинаго, топота и вѣчнаго безпокойства.
Ему снова представлялся закатъ солнца и наступленіе ночи, опять длинная дорога, и огни въ окнахъ, потомъ заря и восходъ солнца. Онъ какъ-будто снова поднимался на гору, гдѣ повѣялъ на него свѣжій морской вѣтерокъ, и откуда видно было, какъ утреннее солнце играло на вершинахъ далекихъ волнъ. Ему чудилось, что онъ въ гавани, куда съ приливомъ возвращались рыбачьи лодки, и гдѣ женщины и дѣти весело встрѣчали рыбаковъ. Ему представлялись ихъ сѣти и платья, раскинутыя для просушки на солнцѣ, проворные матросы, шумѣвшіе на мачтахъ и рангоутѣ кораблей, и шумъ взволнованнаго моря.
Ему чудилось, что онъ отдалился отъ берега и смотрѣлъ на него съ палубы корабля, между-тѣмъ, какъ туманъ висѣлъ надъ моремъ и земля чуть виднѣлась вдали. Ему чудилась зыбь, плескъ и ропотъ спокойнаго моря, и сѣрая линія впереди, становившаяся яснѣе и выше; скалы, зданія, мельница, церковь съ каждою минутою обозначались явственнѣе. Ему чудилась пристань, гдѣ толпы народа пришли встрѣчать друзей; ему чудилось, что онъ наконецъ въ Англіи.
Въ бреду своемъ, онъ располагалъ уѣхать въ отдаленную деревню и тамъ спокойно ожидать развязки. Онъ вспомнилъ станцію желѣзной дороги, проходившей мимо этого мѣста, и трактиръ, мало-посѣщаемый проѣзжими. Въ немъ онъ рѣшился отдохнуть и успокоиться.