-- Да, отвѣчала она.-- Мы такъ долго привыкли дѣлить все вмѣстѣ, и заботы, и надежды, и радости, что и въ этомъ случая я хочу слѣдовать примѣру брату. Можемъ ли мы надѣяться на вашу дружескую помощь?
-- Я былъ бы хуже... того, что я есмь, или чѣмъ себя считаю, еслибъ не готовъ былъ содѣйствовать вамъ сердцемъ и душою. Вы можете вполнѣ на меня положиться: я сохраню вашу тайну и исполню ваше великодушное намѣреніе, если найду, что мистеръ Домби дѣйствительно такъ разоренъ, какъ я полагаю.
Она подала ему руку, и на ея счастливомъ, довѣрчивомъ лицѣ была написана благодарность.
-- Гэрріетъ, сказалъ онъ:-- не стану говорить, какъ высоко цѣню я ваше пожертвованіе, и до какой степени считаю излишнимъ просить васъ обдумать его. Я могу только дорожить довѣренностью, которую вы мнѣ оказали. Увѣряю васъ, что буду вашимъ вѣрнѣйшимъ слугою и постараюсь заслужить имя вашего друга.
Она снова благодарила его и пожелала ему доброй ночи.
-- Вы идете домой? спросилъ онъ.-- Позвольте мнѣ проводить васъ.
-- Нѣтъ, не теперь. Я еще не иду домой; мнѣ нужно одной сдѣлать визитъ. Не пріидете ли вы къ намъ завтра?
-- Хорошо, я пріиду завтра, отвѣчалъ онъ:-- и между-тѣмъ подумаю, какъ лучше дѣйствовать.-- Можетъ-быть, Гэрріетъ, вы займетесь тѣмъ же, и вмѣстѣ съ тѣмъ подумаете и обо мнѣ.
Онъ проводилъ ее до кареты, ожидавшей у подъѣзда, и не будь глуха его хозяйка, она бы услышала, какъ онъ говорилъ возвращаясь назадъ, что всѣ мы рабы привычки, и что грустно быть старымъ холостякомъ.
Онъ взялъ віолончель, лежавшую на софѣ между двумя стульями, и, не отодвигая пустаго стула, долго смотрѣлъ на него, качая головою. Онъ какъ-будто хотѣлъ передать свои чувства звукомъ, и часто, подобно капитану Коттлю, потиралъ лицо рукавомъ. Пустой стулъ и віолончель не оставляли его до полночи, и даже во время его одинокаго ужина они какъ-будто перемигивались между собою.