Извощикъ везъ Гэрріетъ по знакомой ему дорогъ, въ отдаленную часть города, на пустошь, гдѣ нѣсколько ветхихъ домовъ стояло между садами. У одного изъ этихъ садиковъ, экипажъ остановился, и Гэрріетъ вышла.
На звонъ колокольчика къ ней вышла женщина съ печальнымъ лицомъ, нѣжнаго сложенія, съ приподнятыми бровями, съ опущенною головою, и провела ее черезъ садъ къ дому.
-- Какова твоя больная? спросила Гэрріетъ.
-- Плохо, миссъ, очень-плохо. О, какъ она непоминаетъ мнѣ иногда мою Бетси Джонъ! Эта еще выросла, а та уже ребенкомъ была при смерти.
-- Но ты говорила мнѣ, что ей лучше, замѣтила Гэрріетъ: -- вѣрно еще есть надежда, мистриссъ Викэмъ.
Мистриссъ Викэмъ, поднявъ брови и опустивъ на бокъ голову, ввела ее по лѣстницѣ въ чистую, свѣтлую комнату, возлѣ которой, въ темной спальнѣ, стояла кровать. Въ первой комнатѣ сидѣла старуха, безсмысленно смотрѣвшая въ отворенное окно. Во второй, на постели, лежала тѣнь лица, избитаго дождемъ и вѣтромъ въ одну зимнюю ночь; его можно было узнать только по длиннымъ чернымъ волосамъ, казавшимся еще чернѣе при его безцвѣтной блѣдности.
О, какъ силенъ былъ взглядъ бѣдной женщины и какъ слабо тѣло! Ея глаза радостно обратились къ дверямъ, когда вошла Гэрріетъ, но голова не могла приподняться и тихо опустилась на подушку.
-- Алиса, не опоздала ли я сегодня? спросила Гэрріетъ.
-- Какъ бы рано вы ни пришли, мнѣ всегда кажется, что вы приходите поздно.
Гэрріетъ сѣла у постели и положила свою руку на изсохшую руку больной.