Въ часъ былъ обѣдъ, состоявшій преимущественно изъ мучнистыхъ и растительныхъ веществъ; тогда миссъ Пэнки, маленькая дѣвочка съ кроткими голубыми глазами, которую для здоровья мыли каждое утро, была приведена въ столовую самою колдуньей и выслушала поученіе, что Фыркающіе при чужихъ никогда никому не будутъ нравиться. Когда эта истина была ей должнымъ образомъ внушена, малютку накормили рисомъ; послѣ обѣда, она произнесла благодарственную молитву, въ которой было также ввернуто благодареніе мистриссъ Пипчинъ за хорошій обѣдъ. За столомъ, племянница хозяйки, миссъ Беринтія, ѣла холодную свинину, а сама мистриссъ Пипчинъ, нуждавшаяся для здоровья въ горячей пищѣ, питалась горячими бараньими котлетами, которыя приносимы были между двумя тарелками и пахли очень-хорошо.
Послѣ обѣда шелъ дождь, а потому прогулка по взморью была невозможна. Пищевареніе мистриссъ Пипчинъ требовало отдыха послѣ котлетъ, а потому дѣти отправились вмѣстѣ съ Берри (т. е. Бернитіей) въ темницу замка -- пустую комнату, выглядывавшую на бѣлую стѣну и колодезь, и казавшуюся еще пустѣе отъ камина безъ принадлежностей, въ которомъ никогда не зажигался огонь. Мѣсто это показалось, однако, дѣтямъ оживленнѣе всѣхъ прочихъ, потому-что Берри играла и рѣзвилась съ ними до-тѣхъ-поръ, пока мистриссъ Пипчинъ не постучалась сердито въ стѣну. По этому сигналу забавы прекратились, и Берри начала разсказывать вполголоса разныя сказки, въ чемъ время и протянулось до сумерекъ.
Вмѣсто чая, дѣтямъ дали въ изобиліи теплой воды съ молокомъ и хлѣба съ масломъ; для мистриссъ Пипчинъ съ Берри былъ поставленъ черный чайникъ, а для одной мистриссъ Пипчинъ приносились безпрестанно жирно-намасленные горячіе тосты. Она смотрѣла, однако, такъ же угрюмо, какъ и прежде, и жосткіе сѣрые глаза ея нисколько не казались мягче.
Послѣ чая, Берри принесла рабочую шкатулку и принялась шить съ величайшимъ усердіемъ; мистриссъ Пипчинъ надѣла очки, развернула преогромную книгу въ зеленомъ переплетѣ и начала кивать надъ нею. Каждый разъ, когда она просыпалась, нагнувшись слишкомъ-близко къ огню, молодой Битерстонъ получалъ по щелчку въ носъ за то, что онъ дремлетъ.
Наконецъ, для дѣтей пришло время ложиться спать, что они и сдѣлали послѣ вечерней молитвы. Такъ-какъ маленькая миссъ Пэнки боялась спать одна въ потьмахъ, то мистриссъ Пипчинъ считала священнымъ долгомъ загонять ее каждый разъ лично наверхъ, какъ овцу; ничего не могло быть назидательнѣе плача бѣдной малютки, который раздавался долго послѣ того, въ самой страшной и неудобной комнаткѣ, и былъ прерываемъ по-временамъ приходомъ самой наставницы, которая потряхивала дѣвочку для того, чтобъ угомонить ее. Въ половинѣ десятаго разносился по всему дому ароматъ горячаго сладкаго мяса, безъ котораго мистриссъ Пипчинъ никакъ не могла уснуть, а вскорѣ потомъ весь замокъ погружался въ тишину и спокойствіе.
Завтракъ слѣдующаго утра походилъ на чай прошлаго вечера, съ тою разницей, что мистриссъ Пипчинъ замѣнила тостъ булкою и казалась еще сердитѣе, когда ее скушала. Потомъ юный Битерстонъ прочиталъ во всеуслышаніе родословную изъ "Книги Бытія ", спотыкаясь на каждомъ имени; послѣ чего миссъ Пэпки увели для размятія членовъ, а его-самого для холодной морской ванны, изъ которой онъ всегда выходилъ совершенно-синимъ и несчастнымъ. Во то же время Поль и Флоренса пошли гулять по взморью съ мистриссъ Виккемъ, которая не переставала проливать слезы, и около полудня сама мистриссъ Пипчинъ присутствовала при дѣтскихъ чтеніяхъ. Такъ-какъ система ея воспитанія состояла не въ томъ, чтобъ дать дѣтскому уму развернуться и распуститься, подобно нѣжному цвѣтку, но открывать его силою какъ устрицу, то мораль этихъ повѣстей имѣла всегда самый ужасающій характеръ: герой повѣсти, шалунъ, рѣдко оканчивалъ свое поприще иначе, какъ на зубахъ какого-нибудь льва или медвѣдя.
Вотъ какую жизнь дѣти вели у мистриссъ Пипчинъ! По субботамъ пріѣзжалъ въ Брейтонъ самъ мистеръ Домби, и Поль съ Флоренсою отправлялись пить чай въ гостинницу, гдѣ онъ останавливался. Все воскресенье проводили они вмѣстѣ съ нимъ и обыкновенно выѣзжали кататься передъ обѣдомъ. Самымъ печальнымъ вечеромъ изъ цѣлой недѣли былъ вечеръ воскресенья, потому-что мистриссъ Пипчинъ положила себѣ за правило быть въ это время сердитѣе и жостче чѣмъ во всю недѣлю. Тогда привозили обыкновенно отъ тётки ея, изъ Роттендина, маленькую миссъ Пэнки, плакавшую самыми неутѣшными слезами; а юный Битерстонъ, -- котораго всѣ родные были въ Индіи и котораго заставляли сидѣть во время службы въ церкви прямо, не шевелясь ничѣмъ и прислонясь головою къ стѣнѣ кабинета, -- страдалъ такъ невыносимо, что разъ спросилъ у Флоренсы совѣта, какъ бы ему добраться до Бепгала.
Но всѣ вообще говорили, что мистриссъ Пипчинъ обращается съ дѣтьми систематически, въ чемъ, конечно, не было ни малѣйшаго сомнѣнія: самые рѣзвые, проживъ подъ ея гостепріимнымъ кровомъ нѣсколько мѣсяцевъ, возвращались домой весьма-присмирѣлыми.
Съ этой достойной уваженія дамы, Поль, сидя въ своихъ маленькихъ креслахъ у камина, часто не сводилъ глазъ по цѣлымъ часамъ. Поль никогда не зналъ усталости, глядя пристально и внимательно на мистриссъ Пипчинъ. Онъ не чувствовалъ къ ней ни привязанности, ни страха; но она казалась для него чѣмъ-то уродливо-занимательнымъ, когда онъ былъ въ своемъ стариковскомъ расположеніи духа. Онъ сидѣлъ, потирая себѣ руки передъ огнемъ, и все смотрѣлъ и смотрѣлъ на нее, отъ-чего она иногда даже конфузилась, не взирая на то, что была людоѣдкой и укротительницей дѣтей. Разъ, когда онъ оставался съ нею наединѣ, мистриссъ Пипчинъ спросила, о чемъ онъ думаетъ.
-- О васъ.