-- Но раз уж я тебе сейчас призналась, ты не думаешь, что это дурно, нет? -- спросила Ада.
Будь я самой жестокосердной дуэньей в мире, я и то не устояла бы против ее ласковой мольбы и сказала бы "нет". Но я еще не сделалась дуэньей и сказала "нет" с легким сердцем.
-- А теперь, -- промолвила я, -- я знаю самое страшное.
-- Нет, это -- еще не самое страшное, милая Эстер! -- вскричала Ада, еще крепче прижимаясь ко мне и снова пряча лицо у меня на груди.
-- Разве? -- сказала я. -- Разве может быть что-нибудь страшнее?
-- Может! -- ответила Ада, качая головой.
-- Неужели ты хочешь сказать, что... -- начала я шутливо. Но Ада подняла глаза и, улыбаясь сквозь слезы, воскликнула:
-- Да, люблю! Ты знаешь, ты знаешь, что да! -- и, всхлипывая, пролепетала: -- Люблю всем сердцем! Всем моим сердцем, Эстер!
Я со смехом сказала ей, что знала об этом так же хорошо, как и о любви Ричарда. И вот мы уселись перед камином, и некоторое время (хоть и недолго) я говорила одна; и вскоре Ада успокоилась и развеселилась.
-- А как ты думаешь, милая моя Хлопотунья, кузен Джон знает? -- спросила она.