-- Чарли, -- ответил мальчик, останавливаясь и глядя на нас.
-- Чарли -- это твой брат?
-- Нет. Сестра -- Чарлот. Папа называл ее Чарли.
-- А кроме Чарли, сколько вас всего детей?
-- Я, -- ответил мальчик, -- да вот Эмма, -- он дотронулся до слабо завязанного чепчика ребенка, -- и еще Чарли.
-- А где же Чарли?
-- Ушла стирать, -- ответил мальчик и снова принялся ходить взад и вперед, неотрывно глядя на нас и не замечая, что головенка в нанковом чепчике вот-вот ударится о кровать.
Мы смотрели то на детишек, то друг на друга, но вот в комнату вбежала девочка очень маленького роста с совсем еще детской фигуркой, но умным, уже недетским личиком, -- хорошеньким личиком, едва видным из-под широкополой материнской шляпы, слишком большой для такой крошки, и в широком переднике, тоже материнском, о который она вытирала голые руки. Они были в мыльной пене, от которой еще шел пар, и девочка стряхнула ее со своих пальчиков, сморщенных и побелевших от горячей воды. Если бы не эти пальчики, ее можно было бы принять за смышленого, наблюдательного ребенка, который играет в стирку, подражая бедной женщине-работнице.
Девочка, очевидно, работала по соседству и домой бежала во всю прыть. Поэтому, как она ни была легка, она все-таки запыхалась и вначале не могла выговорить ни слова, -- только спокойно смотрела на нас, тяжело дыша и вытирая руки.
-- А вот и Чарли! -- воскликнул мальчик.