Он ласково наклонился к детям, и нам стало ясно, что они его любят, хотя лицо его было по-прежнему сурово, а с нами он говорил очень резким тоном. Опекун заметил все это и почувствовал к нему уважение.
-- Никто, конечно, не придет сюда только затем, чтобы глазеть по сторонам, -- проговорил он мягко.
-- Все может быть, сэр, все может быть, -- ответил тот, нетерпеливым жестом отмахнувшись от опекуна и сажая к себе на колени Тома. -- С леди и джентльменами я спорить не собираюсь. Спорить мне довелось столько, что одному человеку на всю жизнь хватит.
-- Очевидно, -- сказал мистер Джарндис, -- у вас есть достаточные основания раздражаться и досадовать...
-- Ну вот, опять! -- воскликнул мистер Гридли, загораясь гневом, -- я сварлив. Я вспыльчив. Я невежлив!
-- По-моему, этого нельзя сказать.
-- Сэр, -- сказал Гридли, спуская на пол мальчугана и подходя к мистеру Джарндису с таким видом, словно хотел его ударить. -- Вы что-нибудь знаете о Судах справедливости?
-- Кое-что знаю, к своему горю.
-- "К своему горю"? -- повторил Гридли спокойней. -- Если так, прошу прощения. Я невежа, как известно. Прошу у вас прощенья! Сэр, -- вскричал он вдруг еще более страстно, -- меня двадцать пять лет таскали по раскаленному железу, и я по бархату ступать отвык. Подите вон туда, в Канцлерский суд, и спросите судейских, кто тот шут гороховый, что иногда развлекает их во время работы, и они вам скажут, что самый забавный шут -- это "человек из Шропшира". Так вот, -- крикнул он, с силой колотя одним кулаком о другой, -- этот "человек из Шропшира" -- это я и есть!
-- Мои родственники и я, мы тоже, кажется, не раз имели честь потешать народ в этом высоком учреждении, -- сдержанно проговорил опекун. -- Вы, может быть, слышали мою фамилию? Я -- Джарндис.