-- Пошла вон!
-- А теперь, друзья мои, -- снова начинает мистер Чедбенд, -- спросим себя в духе любви... Но Гуся твердит свое:
-- Тысяча семьсот восемьдесят два.
Мистер Чедбенд, немного помолчав со смирением человека, привыкшего к хуле, говорит с елейной улыбкой, в которой его двойной подбородок медленно расплывается складками:
-- Выслушаем сию отроковицу. Говори, отроковица!
-- Тысяча семьсот восемьдесят два его номер, позвольте вам доложить, сэр. Так что он спрашивает, за что дали шиллинг, -- лепечет Гуся, едва переводя дух.
-- За что? -- отвечает миссис Чедбенд. -- За проезд.
Гуся докладывает, что "он требует шиллинг и восемь пенсов, а не то подаст жалобу на седоков". Миссис Снегсби и миссис Чедбенд чуть не взвизгивают от негодования, но мистер Чедбенд, подняв длань, успокаивает всеобщее волнение.
-- Друзья мои! -- объясняет он. -- Я вспомнил сейчас, что не выполнил вчера одного своего нравственного долга. Справедливо, чтобы я за это понес какую-либо кару. Мне не должно роптать. Рейчел, доплати восемь пенсов.
Пока миссис Снегсби, едва дыша, смотрит на мистера Снегсби жестким взглядом, как бы желая сказать: "Слышишь ты этого апостола!", а мистер Чедбенд блистает смирением и елейностью, миссис Чедбенд расплачивается. У мистера Чедбенда есть привычка -- его излюбленный конек -- сводить такого рода мелочные счеты публично и рисоваться этим по самым пустяковым поводам.