-- Человек этот был затравлен, загнан, замучен оттого, что его, так сказать, гоняли взад-вперед от старта к финишу и от финиша к старту, и он вроде как помешался, -- объяснил мистер Джордж. -- Не думаю, чтобы ему взбрело в голову кого-нибудь пристрелить, но он был в таком озлоблении, в такой ярости, что платил за пятьдесят выстрелов и стрелял до седьмого пота. Как-то раз, когда в галерее никого больше не было и он гневно рассказывал мне о своих обидах, я сказал ему: "Если такая стрельба служит для вас отдушиной, приятель, -- прекрасно; но мне не очень нравится, что вы, в теперешнем вашем настроении, столь усердно ей предаетесь; лучше бы вам пристраститься к чему-нибудь другому". Я был начеку -- ведь он прямо обезумел, того и гляди затрещину даст, -- однако он на меня не рассердился и сразу перестал стрелять. Мы пожали друг другу руки и вроде как подружились.
-- Кто же он такой? -- спросил опекун, как видно заинтересованный.
-- Когда-то был мелким фермером в Шропшире, но теперь его превратили в затравленного быка, -- ответил мистер Джордж.
-- А это, случайно, не Гридли?
-- Он самый, сэр.
Мы с опекуном немного поговорили о том, "как тесен мир", а мистер Джордж снова бросил на меня несколько быстрых, острых взглядов, и я тогда объяснила ему, каким образом мы узнали фамилию его клиента. Он опять поклонился по-военному -- в благодарность за мое "снисхождение", как он выразился.
-- Не знаю, -- начал он, глядя на меня, -- почему мне опять кажется... но... чепуха! Чего только не взбредет в голову!
Он провел тяжелой рукой по жестким темным волосам, как бы затем, чтобы отогнать какие-то посторонние мысли, и, немного подавшись вперед, сел, уперев одну руку в бок, а другую положив на колено, и в задумчивости устремил глаза на пол.
-- Очень жаль, что этот Гридли снова попал в беду из-за своей вспыльчивости и теперь скрывается, как я слышал, -- сказал опекун.
-- Да, так говорят, -- отозвался мистер Джордж, по-прежнему задумчиво и не отрывая глаз от пола. -- Так говорят.