-- Мне было ровно восемь, по исчислениям приходского совета, когда я убежал с медником, -- говорит Фил. -- Раз послали меня куда-то, и вижу я, сидит у какой-то лачуги медник -- один у своего горна греется, -- вот благодать-то! Ну, он и говорит мне: "Не хочешь ли, паренек, побродить со мной?" Я говорю: "Да", ну вот мы с ним да с горном и зашагали к нему домой в Клеркенуэл. Это первого апреля было. Я тогда умел считать до десяти, и вот наступает опять первое апреля, я и говорю себе: "Ну, брат, теперь тебе восемь и один". А на следующее первое апреля опять говорю себе: "Ну, брат, теперь тебе восемь и два". Дальше -- больше, сравнялось мне восемь и один десяток, потом -- восемь и два десятка. Ну, а когда уж столько наросло, я и запутался; а все ж таки всегда знаю, что мне восемь и сколько-то еще.
-- Так, -- отзывается мистер Джордж, снова принимаясь за еду. -- А куда же девался медник?
-- Допился до больницы, начальник, а в больнице его, говорят, положили... в стеклянный ящик, -- с таинственным видом отвечает Фил.
-- Зато ты сразу же повысился в чине? Продолжал его дело, Фил?
-- Да, командир, худо ли, хорошо ли, продолжал его дело. Не больно-то оно было выгодное, -- бродил я все по таким местам, как Сэфрон-Хилл, Хэттон-гарден, Клеркенуэл, Смитфилд *, а там одна голь перекатная живет, -- посуда до тех пор на огне стоит, пока совсем не распаяется, -- и чинить уж нечего. При жизни хозяина почти что все бродячие медники у нас останавливались -- хозяин на них больше зарабатывал, чем на починке. Ну, а ко мне они заходить не стали. Ведь я не то, что он. Он им, бывало, хорошую песню споет. А я не умел. Он им, бывало, сыграет что-нибудь на каком хочешь котелке -- хоть на чугунном, хоть на оловянном. А я только и умел, что чинить да лудить эти самые котелки -- не мастер я по части музыки. Да еще больно я некрасивый был -- бабы ихние на меня и глядеть не хотели.
-- Очень уж они были разборчивые. В толпе ты не хуже других, Фил, -- говорит кавалерист с ласковой улыбкой.
-- Нет, начальник, -- возражает Фил, качая головой. -- Куда уж мне! Правда, когда я ушел с медником, наружность у меня была ничего себе, хотя тоже похвалиться нечем; ну, а потом, как пришлось мне еще мальчишкой раздувать горн своим собственным ртом, да цвет лица себе портить, да волосы подпаливать, да дым глотать; как пришлось самого себя клеймами метить -- ведь мне сроду не везло, то и дело, бывало, о раскаленную медь обжигался; как пришлось мне сражаться с медником, -- это уж, когда я подрос, -- а дрались мы чуть не всякий раз, как он, бывало, хватит лишнего, что с ним чуть не каждый день случалось, ну, я и подурнел -- больно уж чудной, совсем чудной стала моя красота, и это еще в молодых летах. Ну, а потом, как протрубил я годков двенадцать в темной кузнице, где много было охотников сыграть со мной шутку, да как поджарился я во время несчастного случая на газовом заводе, да как вылетел из окна, когда набивал гильзы для фейерверка, так вот и сделался таким уродом, что можно за деньги показывать.
Тем не менее Фил безропотно покоряется горькой своей судьбе и, вполне довольный, просит разрешения налить себе еще чашечку кофе. Попивая кофе, он продолжает:
-- После этого самого взрыва, -- когда я гильзы для фейерверка набивал, -- мы с вами и познакомились, командир. Помните?
-- Помню, Фил. Ты тогда брел куда-то на солнцепеке.