Миледи прерывает его просьбой по возможности опускать "всю эту судейскую тарабарщину".
Мистер Талкингхорн бросает на нее взгляд поверх очков и, пропустив несколько строк, продолжает читать. Миледи с небрежным и презрительным видом перестает слушать. Сэр Лестер, покоясь в огромном кресле, смотрит на пламя камина и, кажется, величественно одобряет перегруженное бесчисленными повторами судейское многословие, видимо почитая его одним из оплотов нации. Там, где сидит миледи, становится жарко, а ручной экран, хоть и драгоценный, слишком мал; он красив, но бесполезен. Пересев на другое место, миледи замечает бумаги на столе... присматривается к ним... присматривается внимательней... и вдруг спрашивает:
-- Кто это переписывал?
Мистер Талкингхорн мгновенно умолкает, изумленный волнением миледи и необычным для нее тоном.
-- Кажется, такой почерк называется у вас, юристов, писарским почерком? -- спрашивает она, снова приняв небрежный вид, и, обмахиваясь ручным экраном, пристально смотрит мистеру Талкингхорну в лицо.
-- Нет, не сказал бы, -- отвечает мистер Талкингхорн, рассматривая бумаги. -- Вероятно, этот почерк приобрел писарской характер уже после того, как установился. А почему вы спрашиваете?
-- Просто так, для разнообразия -- очень уж скучно слушать. Но продолжайте, пожалуйста, продолжайте!
Мистер Талкингхорн снова принимается за чтение. Становится еще жарче; миледи загораживает лицо экраном. Сэр Лестер дремлет; но внезапно он вскакивает с криком:
-- Как? Что вы сказали?
-- Я сказал, -- отвечает мистер Талкингхорн, быстро поднявшись, -- "боюсь, что миледи Дедлок нездоровится".