-- Прекрасно, -- сказал опекун. -- Так и сделаем. Решили единогласно.
-- Решили единогласно, -- повторила я, не отрываясь от своего рукоделья.
Я тогда вышивала скатерть для его книжного столика. В памятный вечер перед своей тяжкой поездкой я отложила эту неоконченную работу и с тех пор больше за нее не принималась. Теперь я показала скатерть опекуну, и она ему очень понравилась. Я попросила его рассмотреть узор, описала, какой красивой будет эта скатерть, и, наконец, решила возобновить наш разговор на том месте, где он прервался.
-- Вы как-то сказали, дорогой опекун, -- помнится, перед тем, как Ада от нас ушла, -- что мистер Вудкорт опять собирается уехать за границу надолго. Вы с тех пор говорили с ним об этом?
-- Да, Хозяюшка; довольно часто.
-- Он решил уехать?
-- Как будто нет.
-- Может быть, у него появились какие-то новые виды на будущее? -- спросила я.
-- Как вам сказать?.. Да... может быть, -- начал опекун, очевидно обдумывая свой ответ. -- Примерно через полгода откроется вакансия на должность врача для бедных в одном йоркширском поселке *. Живут там зажиточно, и место приятное -- нечто среднее между городом и деревней: речки и улицы, мельницы и луга, -- да и работа подходящая для такого человека, как он. Я хочу сказать -- человека, который надеется и желает возвыситься над общим уровнем (а ведь почти все люди хотят этого временами), но в конце концов удовольствуется и общим уровнем, если получит возможность приносить пользу и честно работать, хоть и не прославится. Я думаю, что все благородные души честолюбивы, но мне больше всего нравится честолюбие, которое спокойно выбирает подобный путь, вместо того чтобы судорожно пытаться перескочить через него. Честолюбие Вудкорта как раз такое.
-- И его назначат на эту должность? -- спросила я.