-- Почему же нет? -- спросила я.
-- Вы сами знаете, почему, Эстер. Если бы вы жили в недостроенном доме, зная, что его придется покрыть кровлей или снять ее, зная, что его будут сносить или перестраивать сверху донизу уже завтра или послезавтра, на будущей неделе, через месяц или в будущем году, вам трудно было бы там отдыхать -- волей-неволей вам пришлось бы вести беспорядочную жизнь. Так живу и я. Вы сказали: "Отдохнуть теперь же". Но для нас, истцов, нет слова "теперь".
Я была почти готова поверить в притягательную силу суда, о которой мне столько говорила моя бедная маленькая слабоумная приятельница, потому что снова увидела, как лицо Ричарда омрачилось по-вчерашнему. Страшно подумать, но что-то в нем напоминало несчастного, теперь уже покойного "человека из Шропшира".
-- Милый Ричард, наш разговор начался плохо, -- сказала я.
-- Я знал, что вы это скажете, Хлопотунья.
-- Не я одна так думаю, милый Ричард. Не я предостерегала вас однажды, умоляя не возлагать надежд на это фамильное проклятие.
-- Опять вы возвращаетесь к Джону Джарндису! -- с досадой сказал Ричард. -- Ну что ж, придется нам поговорить о нем рано или поздно -- ведь самое важное, что мне нужно сказать, касается его; так уж лучше начать сразу. Милая Эстер, неужели вы ослепли? Неужели вам не ясно, что в этой тяжбе он заинтересованное лицо, и если ему, быть может, на руку, чтобы я в ней не разбирался и бросил о ней думать, то это вовсе не на руку мне.
-- Эх, Ричард, -- сказала я с упреком, -- вы видели мистера Джарндиса, беседовали с ним, жили у него, знали его; так как же вы можете так говорить, -- хотя бы мне одной и в уединенном месте, где никто нас не может услышать, -- и как у вас хватает духу высказывать столь недостойные подозрения?
Он густо покраснел; должно быть, врожденное благородство пробудило в нем угрызения совести. Помолчав немного, он ответил сдержанным тоном:
-- Эстер, вы, конечно, знаете, что я не подлец и что с моей точки зрения подозрительность и недоверие -- это дурные качества в юноше моих лет.