-- Я не от вас первого узнала о вашем письме, дорогой Ричард, -- сказала я. -- Мне уже говорили об этом, и без единого слова обиды или гнева.
-- В самом деле? -- промолвил Ричард, смягчаясь. -- Значит, хорошо, что я назвал его человеком честным, несмотря на всю эту несчастную историю. Но так я всегда говорил и никогда в этом не сомневался. Я знаю, милая Эстер, суждения мои кажутся вам чрезмерно резкими, так же отнесется к ним и Ада, когда вы расскажете ей о том, что произошло между мною и опекуном. Но, если бы вы так же вникли в тяжбу, как я; если б вы покорпели над бумагами, как я корпел, когда работал у Кенджа; если бы вы знали, сколько в этих бумагах скопилось всяких обвинений и контробвинений, подозрений и контрподозрений, я казался бы вам сравнительно сдержанным.
-- Может быть, и так, -- сказала я. -- Но неужели вы думаете, Ричард, что в этих бесчисленных бумагах много правды и справедливости?
-- В тяжбе есть где-то и правда и справедливость, Эстер...
-- Точнее, были -- давным-давно, -- сказала я.
-- Есть... есть... должны быть где-то, -- с жаром продолжал Ричард, -- и их надо вытащить на свет божий. Но разве можно вытащить их, превращая Аду во что-то вроде взятки, в средство зажать мне рот? Вы говорите, что я переменился под влиянием тяжбы. Джон Джарндис говорит, что каждый, кто в ней участвует, меняется, менялся и будет меняться под ее влиянием. Следовательно, тем правильней я поступил, решив сделать все, что в моих силах, чтобы привести ее к концу.
-- Все, что в ваших силах, Ричард! А разве другие столько лет не делали всего, что было в их силах? И разве трудности стали легче от того, что было столько неудач?
-- Не может же это продолжаться вечно, -- ответил Ричард с такой кипучей страстностью, что во мне снова пробудилось печальное воспоминание об одной недавней встрече. -- Я молод и полон рвения, а энергия и решимость часто творили чудеса. Другие отдавались этому делу только наполовину. Я же посвящаю ему всего себя. Я превращаю его в цель своей жизни.
-- Но, Ричард, дорогой мой, тем хуже, тем хуже!
-- Нет, нет и нет! Не бойтесь за меня, -- возразил он ласково. -- Вы милая, добрая, умная, спокойная девушка, которую любят все: но у вас предвзятые взгляды. А теперь вернемся к Джону Джарндису. Повторяю, добрая моя Эстер, когда мы с ним были в таких отношениях, которые он считал столь удобными для себя, мы были в неестественных отношениях.