-- Покорность, самоотверженіе, прилежаніе и трудолюбіе -- вотъ что составляетъ приготовленія къ жизни, которая началась съ наброшенной на нее мрачной тѣнью. Правда твоя, Эсѳирь, ты совсѣмъ не похожа на другихъ дѣтей, потому что не родилась, подобно имъ въ общей всему человѣчеству грѣховности. Ты поставлена совершенно въ сторонѣ отъ прочихъ.
Я ушла наверхъ въ мою комнату, вскарабкалась на постель и приложила щечку Долли къ моей щекѣ, облитой слезами, и потомъ, прижавъ эту одинокую подругу къ себѣ на грудь, я плакала до тѣхъ поръ, пока сонъ не сомкнулъ моихъ глазъ. Несмотря на всю неопредѣленность, неясность понятія о моей печали, я знаю, однако же, что я не служила отрадой для чьего бы то ни было сердца, и что ни для кого на свѣтѣ я не была тѣмъ, чѣмъ Долли была для меня.
О, Боже мой! Какъ много времени проводили мы вмѣстѣ послѣ того вечера, и какъ часто повторяла я куклѣ слова крестной маменьки, сказанныя въ день моего рожденія,-- какъ часто довѣряла ей мое желаніе стараться, сколько позволятъ мои силы, исправить, загладить несчастіе, съ которымъ родилась и въ которомъ, при всей моей невинности, я чувствовала себя виновною,-- какъ часто обѣщала я вмѣстѣ съ моимъ возрастомъ быть трудолюбивою, довольною своего судьбой, преданной къ ближнему, обѣщала дѣлать добро ближнимъ, и если можно будетъ, то пріобрѣсти любовь тѣхъ, въ кругу которыхъ стану обращаться! При одномъ воспоминаніи объ этомъ я начинаю плакать, и полагаю, что подобныя слезы вовсе нельзя приписать моей излишней чувствительности. Мои душа полна признательности, я счастлива, я весела,-- но не могу удержаться, чтобы эти слезы не выступали на глаза.
Но, вотъ, я отерла ихъ и снова, съ спокойнымъ духомъ, могу продолжать мой разсказъ.
Послѣ этого памятнаго дня моего рожденія я чувствовала, что меня и крестную маменьку раздѣлило еще большее разстояніе. Я убѣждена была, что занимала мѣсто въ ея домѣ, которое бы должно быть пусто, и убѣждена была въ этомъ такъ сильно, что доступъ къ крестной маменькѣ казался для меня еще труднѣе, хотя въ душѣ я болѣе прежняго была признательна къ ней. То же самое я чувствовала въ отношеніи къ моимъ школьнымъ подругамъ, тоже самое чувствовала и къ мистриссъ Рахель, которая была вдова, и -- говорить ли мнѣ?-- къ ея дочери, которою она гордилась, и которая пріѣзжала однажды на цѣлыхъ двѣ недѣли! Я была все время въ отчужденіи, вела самую тихую, спокойную жизнь и старалась быть очень прилежною.
Однажды, въ ясный, солнечный день, я возвратилась послѣ полдня изъ школы, съ книгами и портфелемъ, любуясь въ продолженіе всей дороги своей длинной тѣнью, провожавшей меня съ боку, и въ то время, какъ, по обыкновенію, легко поднималась по лѣстницѣ въ свою маленькую комнатку, крестная маменька выглянула изъ гостиной и велѣла мнѣ воротиться. Въ гостиной, вмѣстѣ съ крестной маменькой, сидѣлъ незнакомецъ -- явленіе весьма необыкновенное. Это былъ величественной наружности, съ многозначительнымъ выраженіемъ въ лицѣ джентльменъ, весь въ черномъ, съ бѣлымъ галстухомъ, огромной связкой золотыхъ печатей при часахъ, въ золотыхъ очкахъ и съ огромнымъ золотымъ перстнемъ на мизинцѣ.
-- Вотъ это и есть тотъ самый ребенокъ, о которомъ мы говорили,-- въ полголоса сказала крестная маменька, и потомъ, снова принявъ обыкновенный суровый тонъ, прибавила:-- вотъ это-то и есть Эсѳирь.
Джентльменъ поправилъ очки, чтобъ взглянуть на меня и сказалъ:
-- Подойди сюда, дитя мое!
Послѣ взаимнаго пожатія рукъ, онъ попросилъ меня снять шляпку, не спуская съ меня глазъ во все это время.