Взоры Вата случайно встрѣчаются съ Розой; Роза потупляетъ свои глазки и при этомъ очень раскраснѣлась. Но, по старинному повѣрью, должны бы, кажется, разгорѣться ея ушки, а не свѣженькія пухленькія щечки, потому что въ эту минуту горничная миледи говорить о ней съ величайшей энергіей.
Горничная миледи француженка, тридцати-двухъ лѣтъ, родомъ изъ южныхъ провинцій, лежащихъ между Авиньономъ и Марселемъ, большеглазая, смуглолицая женщина, съ чорными волосами. Она была бы хороша собой, если-бъ не этотъ кошачій ротикъ и всегдашняя непріятная натянутость лица, отъ которой челюсти очерчивались слишкомъ рѣзко и лобъ казался слишкомъ выступающимъ. Во всемъ ея анатомическомъ составѣ было что-то неопредѣленно острое и болѣзненное; она имѣла замѣчательную способность смотрѣть во всѣ стороны, не поворачивая головы, а это придавало ея наружности еще болѣе непріятный видъ, особливо когда была она не въ духѣ и поблизости ножей. Несмотря на вкусъ въ ея одеждѣ и во всѣхъ ея скромныхъ украшеніяхъ, эти особенности придавали ея наружности такое выраженіе, что ее можно бы назвать очень чистенькой, но не совсѣмъ еще ручной волчицей. Кромѣ совершенства во всѣхъ свѣдѣніяхъ, приличныхъ ея званію, она, обладая совершеннымъ знаніемъ англійскаго языка, была настоящая англичанка и вслѣдствіе этого нисколько не затруднялась въ выборѣ словъ для описанія Розы, обратившей на себя вниманіе миледи. Она произноситъ эти слова, сидя за обѣдомъ, съ такой быстротой и съ такой язвительностью, что ея собесѣдникъ, преданный камердинеръ милорда, чувствуетъ нѣкоторое облегченіе, когда она подноситъ ложку ко рту.
Ха, ха, ха! Ее, Гортензію, которая служитъ миледи болѣе пяти лѣтъ, всегда держали въ отдаленіи, а эту куклу, эту дрянь ласкаютъ... рѣшительно ласкаютъ! и когда еще? едва только миледи воротилась домой!.. Ха, ха, ха! Ей говорятъ: "Знаешь ли, дитя мое, что ты очень хороша собою?" "Нѣтъ, миледи".-- Ну, конечно, гдѣ ей знать!-- "Сколько тебѣ лѣтъ, дитя мое? Берегись, чтобъ лесть не испортила тебя!" О, какъ это забавно, это отлично хорошо.
Короче сказать, это такъ отлично хорошо, что мадемуазель Гортензія не можетъ позабыть. Это до такой степени забавно, что нѣсколько дней сряду, за обѣдомъ, даже въ присутствіи своихъ соотечественницъ и прочихъ лицъ, занимающихъ одинаковую съ ней должность у собравшихся гостей, она безмолвно предастся удовольствію насмѣшки,-- удовольствію, которое выражается еще большею натянутостью лица, растянутостью тонкихъ сжатыхъ губъ и косвенными взглядами. Это неподражаемое расположеніе духа часто отражается въ зеркалахъ миледи,-- разумѣется, когда сама миледи не смотрится въ нихъ.
Всѣ зеркала въ домѣ приведены въ дѣйствіе,-- многія изъ нихъ даже послѣ продолжительнаго отдыха. Они отражаютъ хорошенькія лица, улыбающіяся лица, молоденькія лица и лица старческія, которыя ни подъ какимъ видомъ не хотятъ покориться старости. Словомъ, во всѣхъ зеркалахъ отражается полная коллекція различныхъ лицъ, прибывшихъ провести недѣлю или двѣ января въ Чесни-Воулдѣ, и за которыми фешенебельная газета слѣдитъ, какъ гончая собака съ хорошимъ чутьемъ; она слѣдитъ за ними отъ представленія ихъ къ Сентъ-Джемскому Двору до перехода въ вѣчность. Линкольншэйрское помѣстье ожило. Днемъ раздаются въ лѣсахъ ружейные выстрѣлы и громкіе голоса; наѣздники и экипажи оживляютъ аллеи парка; лакеи и всякаго рода челядь наполняютъ деревню и деревенскую гостиницу. Ночью, сквозь длинныя просѣки, виднѣется рядъ оконъ длинной гостиной (гдѣ надъ каминомъ виситъ портретъ миледи); онъ кажется рядомъ алмазовъ въ черной оправѣ.
Блистательный и избранный кругъ заключаетъ въ себѣ неограниченный запасъ образованія, ума, храбрости, благородства, красоты и добродѣтели. Но, несмотря на всѣ эти преимущества, въ немъ есть и маленькій недостатокъ. Какой же этотъ недостатокъ?
Неужели дэндизмъ? Теперь уже нѣтъ болѣе (и о, какая жалость!) знаменитаго Джоржа, этого колонновожатаго всѣхъ дэнди; нѣтъ уже болѣе бѣлыхъ, какъ снѣгъ, и накрахмаленныхъ, какъ камень, галстуховъ, нѣтъ фраковъ съ коротенькими таліями, нѣтъ фальшивыхъ икръ, нѣтъ шнуровокъ. Теперь уже нѣтъ тѣхъ изнѣженныхъ дэнди, того или другого вида, которые въ театральныхъ ложахъ падали въ обморокъ отъ избытка восторга, и которыхъ другія, точно такія же нѣжныя созданія приводили въ чувство, подсовывая подъ носъ длинногорлые флаконы со спиртомъ. Нѣтъ тѣхъ щеголей, которые употребляютъ четверыхъ лакеевъ, для того, чтобъ натянуть лосину,-- которые съ удовольствіемъ смотрятъ на казнь, но переносятъ угрызеніе совѣсти за то, что проглотили горошину. Неужели въ этомъ блистательномъ и избранномъ кругу существуетъ дэндизмъ,-- дэндизмъ, имѣющій болѣе зловредное направленіе,-- дэндизмъ, который опустился ниже своего уровня, который занимается болѣе невинными предметами, чѣмъ крахмаленье галстуховъ и перетяжка талій, препятствующая свободному пищеваренію,-- дэндизмъ, который въ большей или меньшей степени прививается къ людямъ здравомыслящимъ?
Да, существуетъ. Его невозможно скрыть. Въ теченіе этой январьской недѣли въ Чесни-Воулдъ нѣкоторые леди и джентльмены новѣйшаго фешенебельнаго тона обнаружили рѣшительный дэндизмъ, въ различныхъ случаяхъ. Эти джентльмены и леди, по свойственной имъ неспособности находить пріятныя развлеченія, рѣшились открыть маленькую бесѣду о томъ, что простой классъ народа не имѣетъ своего собственнаго убѣжденія, не имѣетъ вѣры въ обширномъ значеніи этого слова, какъ будто на убѣжденіе простолюдина непремѣнно должны дѣйствовать одни только внѣшнія чувства, какъ будто простолюдинъ тогда только убѣдится въ фальшивой монетѣ, когда изъ подъ верхней ея оболочки будетъ проглядывать грубый металлъ!
Въ Чесни-Воулдъ находятся леди и джентльмены другого фешенебельнаго тона, не столь новаго, но очень элегантнаго, которые рѣшились придавать блескъ всему міру и держать подъ спудомъ всѣ его грубыя существенности, для которыхъ каждый предметъ долженъ имѣть одну только прекрасную сторону, которые открыли не вѣчное движеніе, но вѣчную остановку къ развитію всего прекраснаго, которые сами не знаютъ, чему нужно радоваться и о чемъ сокрушаться, которые не утруждаютъ себя размышленіями, для которыхъ все изящное должно прикрываться костюмами прошедшихъ поколѣній, должно поставить себѣ въ непремѣнную обязанность оставаться неподвижно на одномъ мѣстѣ и отнюдь не принимать впечатлѣній текущаго столѣтія.
Тамъ, напримѣръ, находится милордъ Будль, человѣкъ съ значительнымъ вѣсомъ въ своей партіи, человѣкъ, которому извѣстно, что значитъ оффиціальная должность, и который съ большою важностію сообщаетъ сэру Лэйстеру Дэдлоку, послѣ обѣда, что онъ рѣшительно не можетъ постичь, къ чему стремится нынѣшній вѣкъ. Парламентскія пренія въ нынѣшнія времена не то, что бывало встарину; Нижній Парламентъ со всѣмъ не то, что прежде, и даже самый Кабинетъ совсѣмъ не то, чѣмъ бы ему слѣдовало быть. Съ крайнимъ изумленіемъ онъ замѣчаетъ, что, допустивъ паденіе нывѣшняго министерства, выборъ правительства падетъ непремѣнно или на лорда Кудля, или на сэра Томаса Дудля, но падетъ, конечно, въ такомъ случаѣ, если герцогъ Фудль не будетъ дѣйствовать за одно съ Гудлемъ; а такое предположеніе можно допустить вслѣдствіе разрыва между этими джентльменами по поводу несчастнаго происшествія съ Джудлемъ. Съ другой стороны, поручивъ Министерство Внутреннихъ Дѣлъ и Управленіе Нижнимъ Парламентомъ Джудлю, Министерство Финансовъ Нудлю, управленіе колоніями Лудлю, а иностранными Мудлю, что вы станете дѣлать тогда съ Нудлемъ? Нельзя же вамъ будетъ предложить ему мѣсто предсѣдателя въ Совѣтѣ: это мѣсто приготовлено уже для Нудля. Нельзя его назначить управляющимъ государственными лѣсами: эта обязанность болѣе всего прилична Будлю. Что же изъ этого слѣдуетъ? Изъ этого слѣдуетъ, что отечество наше претерпѣваетъ крушеніе, гибнетъ, распадается на части (что совершенно очевидно для патріотизма сэра Лэйстера Дэдлока), потому что никто не можетъ предоставить значительнаго мѣста Нудлю!