-- Неоцѣненный мой старикъ "Криплеръ"!-- говорила мистриссъ Баджеръ, качая головой.-- Это былъ благородный корабль. Чистенькій, боевой, весь рангоутъ, какъ говаривалъ капитанъ Своссеръ, вытянутъ въ струночку. Вы извините меня, если я употреблю морскія выраженія: вѣдь я была когда-то настоящимъ морякомъ. Капитанъ Своссерь любилъ этотъ корабль собственно изъ-за меня. Когда его сдали къ порту, покойникъ мой часто говаривалъ, что еслибъ былъ богатъ, то непремѣнно бы купилъ дряхлый его остовъ и велѣлъ бы сдѣлать надпись на тѣхъ шканечныхъ планкахъ, гдѣ мы стояли съ нимъ въ парѣ контрданса, и гдѣ онъ чувствовалъ, какъ пролетали сквозь него продольные выстрѣлы изъ обоихъ бортовъ моей артиллеріи: такъ онъ называлъ, по своему, мои глаза.
Мистриссъ Баджеръ покачала головой, вздохнула и взглянула въ зеркало.
-- Большая перемѣна была при переходѣ отъ капитана Своссера къ профессору Динго,-- продолжала мистриссъ Баджеръ съ плачевной улыбкой.-- При самомъ началѣ я сильно ощущала эту перемѣну. Въ образѣ моей жизни это была настоящая революція. Но привычка въ связи съ наукой -- въ особенности съ наукою,-- принудила меня забыть эту перемѣну. Будучи единственнымъ товарищемъ профессора въ его ботаническихъ изслѣдованіяхъ, я почти совсѣмъ забыла, что плавала когда-то по морямъ, и сдѣлалась сама настоящая ученая. Замѣчательно, что профессоръ во всѣхъ отношеніяхъ точно такъ же не имѣлъ ни малѣйшаго сходства съ капитаномъ, какъ и мистеръ Баджеръ не имѣетъ его съ обоими ими.
Потомъ намъ слѣдовало выслушать печальное описаніе кончины капитана Своссера и кончины профессора Динго: оба они, какъ оказалось, одержимы были неизлечимыми недугами. Во время этого описанія мистриссъ Баджеръ замѣтила намъ, что въ жизни своей она была влюблена до безумія одинъ только разъ и что предметъ этой бѣшеной страсти, которой никогда не возвратиться къ ней со всей ея силой и пылкостью, былъ капитанъ Своссеръ. Въ то время, какъ профессоръ медленно умиралъ у насъ подъ вліяніемъ самыхъ ужасныхъ мученій, и когда мистриссъ Баджеръ, подражая умирающему, съ большимъ усиліемъ произнесла: "Гдѣ же Лаура? Пусть Лаура подастъ мнѣ тостъ и воды", изъ столовой вошли джентльмены, и -- профессоръ скончался.
Я замѣтила въ этотъ вечеръ -- впрочемъ, я замѣтила это въ теченіе многихъ предшествовавшихъ дней -- что Ада и Ричардъ болѣе, чѣмъ когда-либо находились другъ подлѣ друга; конечно, это было весьма естественно, если взять въ разсчетъ близкую разлуку. И потому, когда мы пріѣхали домой и когда Ада и я удалились въ свою спальню, мнѣ нисколько не удивительно было увидѣть Аду молчаливѣе обыкновеннаго, и хотя я вовсе не была подготовлена, но меня нисколько не удивило, когда Ада бросилась въ мои объятія и, спрятавъ на груди моей свое печальное, личико, сказала:
-- Моя милая Эсѳирь! Я хочу открыть тебѣ большую тайну,-- безъ сомнѣнія, моя милочка, самую большую завѣтную тайну!
-- Какую тайну, ангелъ мой?
-- О, Эсѳирь, тебѣ не отгадать ея!
-- А если я попробую отгадать?
-- О, нѣтъ! Нѣтъ! Ради Бога, не отгадывай!-- воскликнула Ада, крайне испуганная одной мыслью, что я и въ самомъ дѣлѣ отгадаю.