-- Мое.
Другая женщина, сидѣвшая, когда они вошли, склонясь надъ ребенкомъ, нагибается еще разъ и цѣлуетъ его, соннаго.
-- Ты, кажется, любишь его? Вѣрно ты сама была матерью?-- спрашиваетъ мистеръ Боккетъ.
-- Я была матерью точно такого же малютки; но онъ не выжилъ у меня.
-- Ахъ, Дженни, Дженни! говоритъ другая женщина: -- вѣдь это къ лучшему. Гораздо лучше вспоминать о мертвомъ, чѣмъ хлопотать о живомъ. Гораздо лучше!
-- Однако, я не думаю, что ты такая жестокая женщина, говоритъ мистеръ Боккетъ суровымъ тономъ:-- чтобъ пожелать смерти своему ребенку?
-- Вы, правду говорите, сэръ, я не жестокая. Я готова, если нужно, удалить отъ него смерть своею жизнію; я также нѣжно умѣю любить свое дѣтище, какъ и всякая леди.
-- Такъ зачѣмъ же ты говорятъ такія вещи? говоритъ мастеръ Боккетъ, снова смягчившись: -- зачѣмъ ты говоришь такія вещи?
-- А затѣмъ, что мнѣ всегда приходятъ такія мысли въ голову, когда я смотрю на ребенка,-- отвѣчаетъ женщина съ глазами, полными слезъ.-- А засни онъ и въ самомъ дѣлѣ навсегда и, право, я бы сошла тогда съ ума. Я знаю это очень хорошо. Я была у Дженни, когда умеръ ея маленькій, вѣдь я была, Дженни? И я знаю, какъ она, бѣдняжка сокрушалась. А оглянитесь-ка назадъ. Взгляните на нихъ,-- продолжаетъ женщина, указывая на спящихъ машинъ.-- Взгляните на мальчика, котораго вы ждете, который пошелъ за лекарствомъ для меня. Вспомните о дѣтяхъ, съ которыми вамъ часто приходится имѣть дѣло, и которыя выростаютъ на вашихъ глазахъ.
-- Къ чему это говоришь, замѣчаетъ мистеръ Боккетъ; -- ты воспитай его честно, и онъ будетъ утѣшеніемъ для тебя, онъ будетъ беречь тебя въ твоихъ преклонныхъ лѣтахъ.