-- О, Боже мой, Кадди,-- вскричала мистриссъ Джеллиби, снова погруженная въ африканскія размышленія:-- ты опять свое начала? Кого ты хочешь представить?
-- Его, мама.
-- Кадди, Кадди,-- сказала мистриссъ Джеллиби, совершенно утомленная такими мелочами:-- ужъ если ты хочешь, такъ пожалуйста не приводи его въ дни, назначенные для нашихъ комитетскихъ собраній. Ты должна устроить этотъ визитъ, когда я буду совершенно свободна. Моя милая миссъ Соммерсонъ, вы очень, очень добры, если рѣшились прійти сюда и помочь этой глупенькой дѣвочкѣ. Прощайте! Когда я скажу вамъ, что передо мной лежитъ пятьдесятъ восемь новыхъ писемъ отъ различныхъ фабрикантовъ, которые нетерпѣливо желаютъ узпать всѣ подробности касательно африканскихъ туземцевъ и воздѣлыванія кофе то, кажется мнѣ не нужно представлять вамъ извиненій въ томъ, что я очень занята.
Спускаясь съ лѣстницы, я нисколько не удивлялась, что Кадди была въ грустномъ расположеніи духа; не удивлялась тому, что она рыдала, склонивъ свою голову ко мнѣ на плечо; не удивлялась словамъ ея, что ей легче было бы выслушать жестокую брань, нежели видѣть такое равнодушіе; не удивлялась и признанію ея, что гардеробъ ея былъ такъ скуденъ, что она не знала, какъ ей выходить замужъ. Мало по малу я старалась утѣшить ее, доказывая ей, сколько хорошаго могла она сдѣлать для своего несчастнаго отца и для бѣднаго Пипи, когда будетъ имѣть свой уголокъ. Наконецъ мы спустились въ сырую темную кухню, гдѣ Пипи и его маленькіе братцы и сестрицы ползали на каменномъ полу, и гдѣ мы такъ разыгрались съ ними, что если бы я не прибѣгнула къ сказкамъ, то платье мое было бы изорвано въ клочки. Отъ времени до времени долетали до насъ сверху громкіе крики и слышался сильный стукъ мебели. Я боялась, что причиной этихъ голосовъ и этого стука, былъ мистеръ Джеллиби, когда онъ, при каждой новой попыткѣ уразумѣть свои дѣла, вырывался изъ-за стола и подходилъ къ окну съ тѣмъ, чтобы броситься въ него на мостовую.
Возвращаясь ночью домой послѣ такого шума и хлопотъ, испытанныхъ мною въ теченіе дня, я все время думала о предстоящемъ замужествѣ бѣдненькой Кадди, и почти была увѣрена, что она будетъ счастлива, несмотря что въ мои размышленія часто вмѣшивался мистеръ Торвидропъ старшій. И если мнѣ приходила иногда въ голову мысль о томъ, дѣйствительно ли они понимали, что значитъ прекрасная осанка и изящныя манеры, я была увѣрена, что отъ этого не было бы имъ ни хуже, ни лучше. Я желала одного, чтобы они были счастливы, и съ этой мыслью я смотрѣла на звѣзды и вспоминала о путешественникахъ въ отдаленныхъ странахъ; я представляла себѣ звѣзды, которыми въ одно время со мной любовались они и въ то же время полагала, что, можетъ быть, и я, совершая свой земной путь, буду полезна кому нибудь изъ нихъ.
Въ Холодномъ Домѣ такъ всѣ были рады моему возвращенію (впрочемъ это и прежде такъ бывало), что я готова была плакать отъ радости, если бы только я была увѣрена, что мои слезы произведутъ на другихъ пріятное впечатлѣніе. Всѣ въ домѣ, отъ мала до велика, съ такимъ радушіемъ, съ такими свѣтлыми лицами встрѣтили меня, съ такимъ искреннимъ удовольствіемъ говорили со мной, считали за такое счастіе угодить мнѣ въ чемъ нибудь, что, мнѣ кажется, въ мірѣ не было такого счастливаго созданія, какимъ была я въ эти минуты.
Весь вечеръ былъ проведенъ въ пріятной болтовнѣ; я съ такими подробностями разсказывала Адѣ и моему опекуну о моей поѣздкѣ и о Кадди, что по приходѣ въ свою комнату увидѣла, что лицо мое горѣло, и я не могла понять, откуда взялось во мнѣ столько способностей говорить такъ долго.
Спустя нѣсколько секундъ кто-то тихо постучался въ мою дверь.
-- Войдите!-- сказала я.
И ко мнѣ вошла маленькая дѣвочка, чистенько одѣтая въ траурное платьице.