-- Да, Толкинхорнъ. Это и есть его имя, сэръ. Я знаю этого человѣка; знаю, что онъ еще имѣлъ прежде сношенія съ Боккетомъ касательно одной покойной особы, которая оскорбила его. Я знаю этого человѣка, сэръ, къ моему несчастію.
Весьма естественно, Алланъ, спрашиваетъ, какого рода этотъ человѣкъ?
-- Какого рода этотъ человѣкъ? Вы хотите сказать, какимъ онъ кажется на видъ?
-- Мнѣ кажется, объ этомъ я самъ могу догадаться. Я хочу сказать, каковъ онъ въ обхожденіи. Вообще, какой это человѣкъ?
-- Ну, такъ я вамъ скажу, сэръ,-- отвѣчаетъ кавалеристъ, вдругъ останавливаясь и складывая руки на свою широкую грудь, съ такимъ гнѣвомъ, что все лицо его запылало:-- Это отвратительно скверный человѣкъ. Человѣкъ, который любитъ пытать каждаго медленной пыткой. Человѣкъ, который вовсе не похожъ на обыкновенныхъ людей, это какое-то старое ржавое ружье. Это такой человѣкъ... клянусь небомъ!.. который причинилъ мнѣ болѣе хлопотъ, болѣе безпокойства, болѣе неудовольствія къ самому себѣ, нежели могли бы причинить всѣ люди, взятые вмѣстѣ. Вотъ каковъ этотъ мистеръ Толкинхорнъ!
-- Мнѣ очень жаль,-- говоритъ Алланъ:-- что я затронулъ у васъ самое больное мѣсто.
-- Самое больное, мѣсто? (Кавалеристъ раздвигаетъ ноги, смачиваетъ свою широкую правую ладонь и кладетъ ее на воображаемые усы). Вы не виноваты въ этомъ, сэръ; вы должны узнать вег объ этомъ человѣкѣ, чтобы вѣрнѣе судить о немъ. Онъ взялъ власть надо мной. Онъ-то и есть тотъ самый человѣкъ, отъ котораго, какъ я недавно говорилъ, зависитъ вытолкать меня отсюда въ шею. Если мнѣ приходится принести ему уплату, или просить отсрочки, или вообще идти къ нему за чѣмъ бы то ни было, онъ не хочетъ ни видѣть меня, ни слышать, посылаетъ меня къ Мелхиседеку, въ Клиффордъ-Иннъ, а тотъ посылаетъ меня обратно къ нему; онъ заставляетъ меня таскаться къ нему, какъ будто я сдѣланъ изъ того же камня, изъ котораго сдѣланъ онъ самъ. Я трачу половину моей жизни, болтаясь и шатаясь около его дверей. Какое ему дѣло до этого? Ровно никакого. Онъ заботится о нашемъ братѣ на столько, на сколько можетъ заботиться старое ржавое ружье, съ которымъ я сравнилъ его. Онъ калитъ меня на медленномъ огнѣ и калитъ до тѣхъ поръ... но!.. какой вздоръ!.. я начинаю забываться, мистеръ Вудкортъ, (и кавалеристъ снова начинаетъ ходить по галлереѣ). Все, что я хочу сказать, такъ это одно, что онъ старый человѣкъ. И я радъ, что мнѣ не предстоитъ больше случая задать шпоры моей лошади и встрѣтиться съ нимъ въ открытомъ полѣ. Имѣй я этотъ случай и будь я въ томъ расположеніи духа, до котораго онъ доводитъ меня, онъ бы у меня живо свернулся!
Мистеръ Джорджъ до такой степени взволнованъ, что находитъ необходимымъ отереть себѣ лицо рукавомъ рубашки. Даже, когда онъ высвистываетъ свое наступленіе, невольное покачиваніе головы и тяжелые вздохи все еще не прекращаются, не упоминая уже того обстоятельства, что онъ отъ времени до времени торопливо поправляетъ обѣими руками обшлага своей рубашки, какъ будто они недостаточно просторны, чтобъ отклонить давящее его непріятное ощущеніе. Короче, Алланъ Вудкортъ нисколько не сомнѣвается, что мистеръ Толкинхорнъ на открытомъ полѣ живо бы свернулся.
Джо и его проводникъ скоро возвращаются, и заботливый Филь, которому Алланъ, послѣ перваго пріема лекарства изъ его собственныхъ рукъ, передаетъ всѣ нужныя медицинскія средства и наставленія, укладываетъ Джо на матрасъ. Утро начинаетъ наступать весьма быстро. Алланъ отправляется на свою квартиру переодѣться и завтракать и потомъ, не отдыхая, спѣшитъ къ мистеру Джорндису сообщить свое открытіе.
Мистеръ Джорндисъ идетъ съ нимъ въ галлерею Джорджа и по дорогѣ говоритъ ему по-секрету, что есть причины, по которымъ это обстоятельство должно хранить въ тайнѣ. Онъ принимаетъ во всемъ этомъ серьезное участіе. Мистеру Джорндису Джо повторяетъ въ сущности все, что говорилъ поутру, безъ всякаго существеннаго измѣненія, кромѣ того только, что тащить телѣгу становится тяжелѣе, и что скрипъ ея становится беззвучнѣе.