О, совсѣмъ нѣтъ! Здѣсь только мистеръ Толкинхорнъ.
Вѣчно тутъ подъ рукой. Вѣчно встрѣчается на всякомъ мѣстѣ. Ни на минуту нельзя отъ него отвязаться.
-- Извините, леди Дэдлокъ. Не позволите ли мнѣ удалиться?
Однимъ взглядомъ, которымъ ясно сообщается идея: "вы знаете, что вы имѣете полную власть оставаться здѣсь, если хотите" она говоритъ ему, что въ этомъ нѣтъ никакой необходимости и приближается къ стулу. Мистеръ Толкинхорнъ съ неуклюжимъ поклономъ переноситъ его нѣсколько впередъ и удаляется къ противоположному окну. Онъ становится между ею и потухающимъ въ успокоившейся улицѣ дневнымъ свѣтомъ; его тѣнь падаетъ на миледи и помрачаетъ передъ ней всѣ предметы. Почти также онъ помрачаетъ и самую жизнь ея.
Эта улица самая скучная, самая угрюмая, даже при самыхъ благопріятныхъ для нея обстоятельствахъ,-- улица, гдѣ два ряда домовъ смотрятъ другъ на друга, выпуча глаза, съ такимъ суровымъ напряженіемъ, что половина изъ громаднѣйшихъ зданій скорѣе сама собою, отъ одного только этого медленнаго напряженія, обратилась въ камень, нежели первоначально была выстроена изъ того матеріала. Эта улица, имѣющая такое унылое величіе, такъ упорно сохраняющая рѣшимость не выказывать въ себѣ хотя искры оживленія, что даже самыя двери и окна для поддержанія своей мрачности облеклись въ черную краску и покрылись черною пылью, и дворовыя службы позади строенія имѣютъ такой холодный, сухой видъ, какъ будто онѣ затѣмъ и сбережены, чтобъ поставить въ нихъ каменныхъ скакуновъ для благородныхъ статуй. Сложный чугунный уборъ тяготѣетъ надъ побѣгами ступенекъ въ этой безмолвной и унылой улицѣ; и изъ этихъ окаменѣлыхъ зданій гасильники для выведенныхъ изъ употребленія факеловъ печально смотрятъ на быстро вылетающій изъ рожковъ горящій газъ. Мѣстами виднѣются тоненькіе, желѣзные обручи, сквозь которые мальчишки любятъ бросать шапки своихъ уличныхъ пріятелей (единственное употребленіе ихъ въ настоящее время), сохраняютъ свое мѣсто между ржавыми украшеніями, посвященными памяти отшедшаго изъ лондонскаго міра, фонарнаго масла. Мало того, даже самое масло все еще чахнетъ въ небольшихъ, неуклюжихъ сосудахъ, разставленныхъ въ длинныхъ промежуткахъ, щуритъ глаза и хмурится каждую ночь на огоньки новаго изобрѣтенія, какъ щуритъ глаза и хмурится высокій и сухой фонарь въ потолкѣ Верхняго Парламента.
Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, что леди Дэдлокъ сидя въ своемъ креслѣ, хочетъ посмотрѣть въ окно, у котораго стоитъ мистеръ Толкинхорнъ. И она еще разъ, и еще бросаетъ взглядъ по тому направленію, какъ будто главное желаніе, ея заключается въ томъ, чтобъ эту фигуру удалили отъ окна.
Сэръ Лэйстеръ проситъ извиненія миледи. Кажется, ей угодно что-то сказать?
-- Мнѣ хочется сказать, что мистеръ Ронсвелъ здѣсь (онъ призванъ сюда по моему приказанію), и что не дурно было бы положить конецъ вопросу объ этой дѣвочкѣ. Мнѣ до смерти наскучило это обстоятельство.
-- Что же могу я сдѣлать... чтобъ... чтобъ помочь вамъ?-- спрашиваетъ сэръ Лэйстеръ въ весьма значительномъ недоумѣніи.
-- Намъ нужно увидѣться съ нимъ и кончить это дѣло. Не угодно ли вамъ послать за нимъ?