-- Это правда. Одно только прошу васъ, душа моя, не плачьте; крѣпитесь духомъ по возможности... Пошелъ!
Слякоть въ теченіе дня продолжалась безпрерывно; непроницаемая мгла наступила съ утра и ни на минуту не прочищалась. Такихъ дорогъ я никогда не видѣла. Иногда я опасалась, что мы сбились съ дороги, и попадали на пашни, или болото. Если мнѣ случалось представить себѣ, сколько прошло времени въ нашей дорогѣ, оно представлялось мнѣ безпредѣльно продолжительнымъ періодомъ и мнѣ казалось, что я никогда не избавлюсь отъ того томительнаго безпокойства и невыносимой тоски, подъ вліяніемъ которыхъ я находилась.
По мѣрѣ удаленія отъ станціи, мною начинало овладѣвать предчувствіе, что спутникъ мой потерялъ прежнюю увѣренность. Онъ былъ тѣмъ же самымъ, со всѣми встрѣчными, прохожими и проѣзжими, но, садясь на козлы, казался гораздо серьезнѣе. Въ теченіе этой длинной и скучной станціи, я видѣла какъ его палецъ безпрестанно прикладывался то къ губамъ, то къ носу, то къ уху. Я слышала, какъ онъ начиналъ опрашивать встрѣчныхъ извозчиковъ, не встрѣчали ли они каретъ или другихъ экипажей, и какіе были пассажиры въ нихъ? Отвѣты ихъ были дли него весьма не утѣшительны. Поднимаясь на козлы, онъ дѣлалъ мнѣ одобрительный жестъ своимъ пальцемъ, или бросалъ на меня такой же взглядъ, но все же когда онъ говорилъ извозчику: "пошелъ!" то замѣтно было, что онъ находился въ сильномъ замѣшательствѣ.
Наконецъ, во время новой перемѣны лошадей, онъ сказалъ мнѣ, что потерялъ слѣдъ такъ давно, что это обстоятельство начинаетъ его удивлять. Оно бы ничего не значило въ одномъ мѣстѣ потерять, въ другомъ напасть и такъ далѣе, но онъ исчезъ вдругъ непостижимымъ образомъ и до сихъ поръ не открывался. Это еще болѣе подтверждало мои опасенія; онъ началъ оставлять коляску на перекрестныхъ дорогахъ и уходилъ осматривать ихъ иногда на четверть часа.
-- Впрочемъ, вы пожалуйста не унывайте,-- говорилъ онъ мнѣ:-- вѣроятно, слѣдующая станція снова наведетъ насъ на слѣдъ.
Слѣдующая станціи кончилась также, какъ кончилась и прежняя, а слѣда мы все-таки не открывали. Мы остановились у большого постоялаго двора -- одинокаго, но спокойнаго, солиднаго и уютнаго зданія, и въ то время, какъ коляска подъѣхала подъ широкій сводъ воротъ, къ ней подошла хозяйка дома и ей миленькія дочери, которыя такъ убѣдительно стали упрашивать меня войти въ комнаты и отдохнуть, пока приготовляютъ лошадей, что съ моей стороны было бы безчеловѣчно отказать имъ. Они проводили меня наверхъ въ теплую комнату и оставили тамъ.
Комната эта, я помню очень хорошо, была угловая и окнами выходила на двѣ стороны. Съ одной стороны находился дворъ съ конюшнями, прилегавшій къ дорогѣ, и гдѣ конюхи отпрягали усталыхъ лошадей отъ грязной коляски, а за дворомъ пролегала самая дорога, надъ которой тяжело качалась и скрипѣла вывѣска; съ другой стороны виднѣлся темный сосновый лѣсъ. Вѣтви деревьевъ были покрыты густыми слоями выпавшаго снѣга, и я видѣла, какъ онъ таялъ и падалъ съ нихъ въ мокрыя груды. Наступала ночь, и ея холодъ еще больше увеличивался контрастомъ игриво отражавшагося каминнаго огня на стеклахъ оконъ. Въ то время, какъ я старалась проникнуть взоромъ къ самую глубину лѣса и останавливалась на безцвѣтныхъ мѣстахъ въ снѣгѣ, гдѣ капли воды тонули въ немъ и присасывались подъ него, я подумала о материнскомъ лицѣ, такъ мило и такъ радостно окруженномъ дочерьми, который только что вошли ко мнѣ, и о моей матери, лежавшей, быть можетъ, въ подобномъ лѣсу и умиравшей.
Я испугалась, увидѣвъ, что всѣ они окружили меня; однако вспомнивъ, что мнѣ должно сохранять присутствіе духа и бодрость, я успѣла преодолѣть свой испугъ. Они обложили меня подушками на большой софѣ передъ каминомъ, и потомъ добрая и миловидная хозяйка дома сказала, что мнѣ до утра нельзя ѣхать дальше и должно лечь въ постель. Но страхъ, что меня задержатъ до утра, произвелъ во мнѣ такой трепетъ, что она немедленно отказалась отъ своихъ словъ и осталась довольною мсимъ согласіемъ на получасовой отдыхъ.
Доброе, милое созданіе была она. Она и ея прехорошенькія дочери такъ усердно хлопотали около меня. Онѣ упрашивали меня скушать горячаго супу и кусокъ курицы, пока мистеръ Боккетъ сушилъ свое платье и обѣдалъ въ другой комнатѣ. И когда поставили передо мной и накрыли столикъ, я не могла сдѣлать этого, хотя мнѣ очень не хотѣлось обидѣть ихъ своимъ отказомъ. Однакожъ, уступая ихъ просьбамъ, я съѣла немного горячаго тоста и прихлебнула глинтвейну, и это очень подкрѣпило мои силы.
Спустя аккуратно полчаса коляска наша подъѣхала подъ ворота, и онѣ проводили меня внизъ, согрѣтую, со свѣжими силами и съ спокойнымъ духомъ, который онѣ умѣли возстановить во мнѣ своимь радушіемъ и ласками. Когда я сѣла въ коляску и простилась съ ними, младшая дочь, нремиденькая дѣвочка лѣтъ девятнадцати, которой первой предстояло выйти замужъ, какъ они сказали мнѣ, поднялась на ступеньку, вошла въ коляску и поцѣловала меня. Съ тѣхъ поръ я никогда не видала ее; но я вспоминаю о ней и буду всегда вспоминать, какъ о моей подругѣ.