— А потому, сударь, изволите видѣть, отвѣчалъ Брассъ, становясь смѣлѣе, — что о нѣкоторыхъ планахъ, обсуждаемыхъ между пріятелями, — сами по себѣ они совершенно невинны, но законъ почему-то называетъ ихъ заговорами — лучше… лучше держать ихъ про себя. Вы меня понимаете?
— Э? что выхотите этимъ сказать? промолвил Квильпъ, поводя на него своими безсмысленными глазами.
— Остороженъ, чрезвычайно остороженъ, это прекрасно! такъ и слѣдуетъ! воскликнулъ Брассъ, кивая головой. — Молчаніе первое условіе, даже здѣсь. Вотъ мое мнѣніе, сударь!..
— Ваше мнѣніе, мѣдный вы лобъ! на что мнѣ ваше мнѣніе? О какихъ это планахъ вы разглагольствуете? Развѣ я съ вами о чемъ нибудь условливался? Развѣ я знаю что нибудь о вашихъ планахъ?
— Нѣтъ, нѣтъ, сударь, разумѣется, вы ничего не знаете… рѣшительно ничего, спохватился Брассъ.
— Если вы будете такъ кивать головой и подмигавать, сказалъ карликъ, ища глазами кочергу, — я васъ поподчую вотъ этимъ. Вы у меня перестанете корчить гримасы по-обезьяньи…
— Прошу васъ, сударь, не сердитесь. Адвокатъ сразу съежился. — Вы совершенно правы, мнѣ не слѣдовало упоминать объ этимъ дѣлѣ; я ошибся, вы совершенно правы. Будемте лучше говорить о чемъ нибудь другомъ. Сэлли передала мнѣ, что вы спрашивали о жильцѣ. Онъ еще не возвратился.
— Не возвратился? А почему это?
Квильпъ подогрѣвалъ на огнѣ ромъ и смотрѣлъ, чтобъ онъ не сбѣжалъ.
— Потому что… ахъ, Боже мой, м-ръ Квильпъ…