Это — днемъ. Насколько же ужаснѣе эта самая картина ночью, когда, вмѣсто дыма, изъ трубъ выбрасывается пламя; когда черный сводъ мастерской превращается въ огненный, красный, и люди, словно въ аду, двигаются въ его пылающей пасти, окликая другъ друга хриплыми голосами; когда дикіе звуки, раздающіеся со всѣхъ сторонъ, становятся еще ужаснѣе въ тимнотѣ, а люди выглядываютъ еще страшнѣе; когда оставшіеся не у дѣла рабочіе цѣлыми шайками бродятъ по дорогѣ или, собравшись вокругъ своихъ вожаковъ, выслушиваютъ, при зажженныхъ факелахъ, ихъ грубыя рѣчи, въ которыхъ тѣ разсказываютъ ихъ общія бѣдствія и совѣтуютъ имъ поднять крикъ, вопль и пустить въ дѣло угрозы: обезумѣвъ отъ подстрекательствъ, эти несчастные схватываютъ оружіе, горящія головни и бѣгутъ на свою собственную гибель, не обращая вниманія на слезы и рыданія тщетно удерживающихъ ихъ женщинъ и наводя ужасъ на всѣхъ, встрѣчающихся на пути. Ужасная картина — когда мимо васъ то-и-дѣло проѣзжаютъ дроги съ наваленными на нихъ простыми гробами, — ибо эпидемія даетъ обильную жатву смерти, — сироты плачутъ, несчастныя женщины дико вскрикиваютъ, слѣдуя за дровнями; когда одинъ проситъ хлѣба, другой водки, чтобы утопитъ въ ней печаль и непосильныя заботы, одинъ возвращается домой весь въ слезахъ, другой — шатаясь отъ хмѣля; третій — съ налитыми кровью глазами, замышляя что-то недоброе. Словомъ, такая ночь, сойдя на землю, не приноситъ человѣку ни отдыха, ни благодѣтельнаго сна, ни душевнаго успокоенія. Можно же себѣ представить, что чувствовала бѣдная дѣвочка, попавъ въ этотъ адъ въ такую ужасную ночы
И однако же, лежа подъ открытымъ небомъ, она не думала и не безпокоилась о себѣ. Она чувствовала себя настолько слабой и измученной и, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ душѣ ея водворилось такое спокойствіе, такое непротивленіе судьбѣ, что она уже ничего не желала для себя и только молила Бога, чтобы Онъ помогъ ему, ея милому дѣдушкѣ. Она старалась припомнить, въ какомъ направленіи лежалъ путь, пройденный ими; она забыла спросилъ у своего покровителя, какъ его зовутъ, и, молясь о немъ Богу, считала своимъ долгомъ взглянуть въ ту сторону, гдѣ они провели предшествующую ночь и гдѣ онъ теперь, такъ же какъ и наканунѣ, сидитъ передъ своей топкой.
Въ этотъ день они съѣли хлѣба всего на одинъ пенни. Нельзя сказать, чтобъ это было много, но въ томъ состояніи оцѣпенѣнія, въ которомъ она теперь находилась, она даже не чувствовала голода. Тихо лежала она нѣсколько времени и заснула съ улыбкой на устахъ. Трудно сказать, былъ ли это настоящій сонъ; должно быть это былъ сонъ: всю ночь передъ ней носился свѣтлый образъ умершаго мальчика.
Разсвѣло. Дѣвочка поднялась на ноги еще слабѣе прежняго. Она уже плоше слышала и плоше видѣла, но, по обыкновенію, не жаловалась. Не жаловалась бы, можетъ быть, и тогда, если бы рядомъ съ ней не шелъ ея дѣдушка, котораго она такъ оберегала. Она уже потеряла всякую надежду выбраться изъ этихъ окаянныхъ мѣстъ и чувствовала себя совсѣмъ больной, почти умирающей, но не высказывала ни малѣйшаго страха или безпокойства.
Купивъ хлѣба на послѣднія деньги, она отказалась ѣсть и только теперь замѣтила, что получила отвращеніе къ пищѣ. Дѣдушка же ѣлъ съ жадностью и это ее немного утѣшало.
Опять потянулась та же самая дорога, что и наканунѣ. Тотъ же удушливый воздухъ, та же кругомъ выжженная земля, та же безотрадная перспектива въ будущемъ. Всюду они встрѣчали ту же бѣдноту, тѣ же страданія. Теперь въ ея глазахъ предметы рисовались менѣе отчетливо, шумъ раздавался не такъ громко, а дорога становилась все хуже и труднѣе: бѣдняжка отъ слабости часто спотыкалась, хотя и старалась бодриться.
Около полудня старикъ сталъ жаловаться на голодъ: она подошла къ убогой лачужкѣ, стоявшей у самой дороги, и постучала въ дверь.
— Что вамъ тутъ нужно? спросилъ, отворяя ее, хозяинъ лачужки.
Онъ былъ страшно худой и жалкій съ виду.
— Подайте милостыню. Хоть кусочекъ хлѣба!